Вадим Сайгафаров – Дорога прощения (страница 2)

**Глава 2: Летняя Ссылка: Приговор Тишине**

Яркие, почти белые лучи летнего солнца безжалостно резали глаза, пробиваясь сквозь пыльные щели стареньких штор в комнате Игоря. Они легли полосами на грязный ковер, заваленный вчерашней одеждой, пустыми пивными банками и смятыми пакетами от чипсов – немыми свидетелями его "победы". С улицы несся пронзительный визг детей, гоняющих мяч, и беззаботная трель воробьев, будто и правда радующихся первому летнему теплу. Для Игоря этот жизнерадостный гвалт врезался в виски, как раскаленный гвоздь. Он сдавленно застонал, прижав ладони к лицу, пытаясь заглушить пульсирующую боль. Голова гудела тяжелым, монотонным шумом, сухость во рту была такой, будто он наглотался пепла. Вчерашнее дешевое пиво отозвалось тошнотворной волной в подкатывающем к горлу желудке. И хуже физического недомогания – тупое, давящее осознание вчерашней сцены у "Энергии" и ее неизбежных последствий.

Он едва успел перевернуться на бок, уткнувшись лицом в прохладную, но пахнущую потом подушку, как дверь в комнату скрипнула. Не дожидаясь приглашения, вошла **Марина**. Его мать. В утреннем свете она казалась еще более изможденной, чем всегда. Глубокие тени под глазами сливались с сеточкой морщин, а плечи были ссутулены под невидимой тяжестью. В руках она сжимала тряпку для пыли, но видно было, что пришла не убирать. В ее глазах, обычно таких усталых, но теплых, сейчас читалась тревога, горечь и та самая безысходность, которая стала постоянным жильцом их дома с тех пор, как отца не стало.

– Игорь… – ее голос был тихим, хрипловатым от бессонницы, но в гробовой тишине комнаты он прозвучал оглушительно. Она подошла к кровати, остановилась, глядя на него сверху вниз. – Сынок… ну когда же вы перестанете? Когда? – Голос сорвался, в нем задрожали слезы, которые она, казалось, выплакала все до единой. – У меня уже… сил нет. Совсем. Каждый день как на минном поле. А вчера… – Марина сглотнула комок, подступивший к горлу. – Алина прибежала… Заплаканная в голос. Истерила. Кричала, что ненавидит тебя, что ты… – она замолчала, будто не в силах выговорить слово, затем прошептала сдавленно: – …*гнида*. *Гнида*, Игорь! – Она произнесла это так, будто сама обожглась. – После того, как папы не стало… вы только и делаете, что грызетесь! Как звери! Будто радуетесь, что можете друг друга терзать! Мне уже невмоготу… – Последняя фраза прозвучала как стон.

Игорь приоткрыл один воспаленный глаз, щурясь от яркого света и стыда. Вид матери, ее согбенная фигура, дрожащие руки, сжимающие тряпку – все это ударило сильнее любого похмелья. Он попытался отмахнуться, в голосе прозвучала привычная попытка бравады и самооправдания, но получилось сипло и фальшиво:

– Ну что ты, мам… – он кашлянул, пытаясь прочистить пересохшее горло. – Мы тебя любим, честно-пречестно. Просто… она сама ищет повод. Ну поругаться со мной. Вечно лезет не в свое дело, провоцирует… – Он отвернулся к стене, не в силах выдержать ее усталый, обвиняющий взгляд. Даже ему его слова показались жалкими.

– Повод? – Марина резко выпрямилась, и в ее глазах вспыхнул недолгий, но яростный огонек отчаяния и гнева. – *Она* ищет повод?! Ты что, совсем совесть потерял? Она *плакала*, Игорь! Рыдала! Что ты ей такого наговорил? Что *сделал*? – Она наклонилась к нему, ее тень накрыла его с головой. – Хватит! Хватит лгать и увиливать! Я не могу больше этого слушать! Не могу!

Игорь замер под ее взглядом. В комнате повисла тягостная, давящая тишина, нарушаемая лишь беззаботными криками детей за окном – жестокий контраст их миру. Марина выпрямилась, приняв решение. Голос ее стал низким, твердым, как гранит, без тени колебаний:

– Сегодня же соберетесь. И поедите. К бабушке. В деревню. На неделю. Как минимум. – Она четко, по слогам, выговаривала слова, словно вынося приговор. – Она уже заждалась. Звонила вчера… Говорит, соскучилась по внукам, хочет повидаться. Да и вам… – она тяжело вздохнула, глядя куда-то поверх головы Игоря, – вам обоим надо… воздух сменить. Алине спокойнее готовиться к экзаменам за городом будет. Без этих… – она запнулась, подбирая слово, – …без этих городских соблазнов и твоих вечерних вылазок.

– Мам! Ну пожалуйста! – Игорь резко приподнялся на локте, мир поплыл перед глазами, но он инстинктивно схватил мать за рукав ее потертой хлопковой кофты. – Ну не надо! Мы там… – он лихорадочно искал аргументы, – …мы там просто поубиваем друг друга! Честное слово! Бабушке нервы потреплем! Она старая уже! Давай лучше… я тут буду паинькой. Мы постараемся. Хотя бы неделю не ругаться! – Он смотрел на нее умоляюще, пытаясь разглядеть хоть искру сомнения. Мысль о неделе взаперти в деревенском доме с Алиной, кипящей от ненависти после вчерашнего унижения, казалась адом.

Марина медленно, но с непререкаемой твердостью высвободила рукав из его пальцев. В ее глазах не было ни гнева, ни жалости – только бесконечная усталость и непоколебимая решимость.

– Нет, Игорь. Хватит пустых обещаний, которые тают к вечеру. – Ее голос был тихим, но ледяным, как вода из колодца. – Сегодня. Вещи соберешь. После обеда отвезешь Алину. И сам останешься. Точка. – Она повернулась к двери. – Завтрак на столе. Алина не выходила еще из комнаты. – И, не оборачиваясь, вышла, тихо прикрыв дверь. Звук щелчка замкнувшегося замка прозвучал как последний удар молотка судьи.

Игорь остался сидеть на кровати, обхватив голову руками. Детский смех за окном теперь казался злой насмешкой. Солнечные лучи, падающие на бардак в комнате, высвечивали его собственное ничтожество. Похмелье, гложущее чувство вины перед матерью, ярость на Алину и теперь еще этот приговор – **летняя ссылка**. Весь мир сжался до размеров его душной комнаты и давящего ощущения полного, беспросветного провала. Он сглотнул горькую слюну. "Ненавидит". Алина кричала, что ненавидит. И мать… мать смотрела на него так, будто видела не сына, а источник постоянной боли и разочарования.

Сдав еще один стон, Игорь тяжело, как старик, поднялся с кровати. Ноги были ватными, во рту – мерзкий привкус меди и вчерашнего перегара. Нужно было "приводить себя в порядок". Хотя бы внешне. Хотя бы для того, чтобы сесть в проклятый ржавый "Жигуленок" и вести свою "ненавидящую" сестру к бабушке. В место, где их взаимная неприязнь будет вынуждена существовать в четырех стенах, без городского шума, под аккомпанемент тикающих часов и назойливого стрекотания кузнечиков за окном – под **приговором тишины**. Он швырнул в угол смятую вчерашнюю футболку и побрел, пошатываясь, в сторону ванной, чувствуя, как тяжесть на душе лишь нарастает, сливаясь с пульсирующей болью в висках. Лето только начиналось, а его первое утро уже обернулось началом самого нежеланного "отдыха".

Тишина в квартире была густой, звенящей. Даже детские крики со двора казались приглушенными, словно доносящимися из другого измерения. Игорь, умывшись ледяной водой, которая лишь ненадолго прояснила муть в голове, тихо, на цыпочках, двинулся на кухню. Он не хотел нового скандала, не хотел снова слышать материнские упреки. Ему нужен был кофе. Крепкий, обжигающий, как внутреннее чувство вины, которое он старательно глушил раздражением.

Кухня встретила его слабым утренним светом и… тишиной. За столом, спиной к двери, сидела **Алина**. Она была неподвижна, как статуя. В ее тонких пальцах была зажата большая кружка. Она медленно, с каким-то почти ритуальным спокойствием, подносила ее к губам, делала маленький глоток и так же медленно опускала на стол. Ни звука. Ни движения, кроме этого плавного ритма. Ее розовые волосы, сегодня небрежно собранные в хвост, открывали шею, на которой виднелись следы неудачно смытой вчерашней косметики. На ней была простая домашняя футболка и шорты – полный контраст с ее вчерашним бунтарским образом. Казалось, весь ее гнев, вся ненависть, выплеснувшиеся вчера, сжались внутри до ледяного, тяжелого ядра.

Игорь почувствовал знакомый укол раздражения. Ее спокойствие, ее отрешенность – это было вызовом. Он хотел видеть ее злой, плачущей, кричащей – это он мог бы парировать своей бравадой. А это… это было непонятно и потому злило еще больше. Он громко откашлялся, демонстративно прошел к столу и плюхнулся на стул напротив нее. Скрежет ножек стула по полу прозвучал оглушительно в тишине. Алина даже не вздрогнула. Ее взгляд был прикован к темной поверхности кофе в кружке.

Минуту длилось тягостное молчание. Игорь наблюдал за ней, за ее бледным, без косметики лицом, за тенью под глазами – следами вчерашних слез. Его пальцы нервно барабанили по пластику стола. Похмельная нервозность требовала выхода. Он не выдержал.

– Ну что… – начал он, нарочито громко, пытаясь сорвать ее оцепенение. Голос был хриплым. – Как погуляли вчера-то? – На его губах расползлась ехидная, натянутая улыбка. Он ждал взрыва, ожидал, что его слова как спичка подожгут порох ее обиды. – Удачно развеялись? После такого… теплого приема?

Алина медленно, очень медленно подняла глаза. Взгляд ее был пустым, усталым, лишенным всякого огня. Он скользнул по лицу Игоря, не задерживаясь, как по неодушевленному предмету, и вернулся к кружке. Она сделала еще один маленький глоток кофе. И только потом, почти без интонации, глухо ответила: