Вадим Сатурин – Гимназистка Лиза. …когда любовь коварней морфина (страница 7)
– Элизабет, – обратилась к дочери мать. – Веди себя как подобает леди и поменьше увлекайся философией. Этот пережиток древности может свести с ума неподготовленного! Постарайся больше времени уделять чему-нибудь другому. Изучай этикет и французский язык. Не вздумай учиться русскому, он портит всякое произношение, моя дорогая! – абсолютно ничего не понимая в лингвистике, дала напутственное слово мать.
Автомобиль мистера и миссис Паттерсон скрылся за горизонтом, а Лиза, опечаленная родительским непониманием, вечером в комнате написала в свой дневник:
– Неужели так интересно писать свои мысли для никого и в никуда? – обратилась к ней Анна, койка которой стояла параллельно кровати Лизы в другом углу.
Замешкавшись, Гимназистка ответила:
– Я пишу то, что чувствую, а порой мысли не помещаются в моем сознании и мне нужно обязательно вытеснить их на бумагу. Если я этого не сделаю, то, верно, сойду с ума раньше, чем окажусь в лечебнице. И все же это не графомания и не тоска… что-то другое… совершенно неопределенное и скрытое от моего ума…
– Может быть, тебе стоит выехать в город, отдохнуть, прогуляться, подышать свежим воздухом, выпить вина и впервые почувствовать себя женщиной, а не блеклой дурнушкой с двумя срамными косами? – засмеявшись, спросила Анна.
Про возможность выехать в город Элизабет никто ничего не сообщал, а в силу своей скромности она и не думала задать вопрос Классной Даме первой, поэтому ничего не ответила, а лишь поставила многоточие в своем дневнике, закрыла и убрала в тумбочку.
– Почему ты мне не ответила? Тебе нечего сказать?! – настойчиво произнесла Анна, встав с кровати и вплотную подойдя к девушке. Она смотрела на нее сверху вниз, взглядом, каким убийца смотрит на свою жертву, а Лиза не понимала причину такой ненависти к ней.
Совсем неожиданно, кто-то с силой вздернул Гимназистку за волосы. Девушка хотела было закричать, но второй рукой ей заткнули рот.
– Что ты прячешь от нас в своем дневнике?! – бубнила себе под нос Анна, смотря на то, как София с силой удерживает хрупкую девочку и до боли натягивает ее косы. – Сейчас мы посмотрим, какие секреты и какой бред ты хранишь на страницах своей никчемной «Библии дурочки».
Увы, им не удалось этого сделать. Дверь неожиданно распахнулась. На пороге комнаты №69 показался Профессор Беррингтон, который немедленно подбежал, скрутил руки обидчице и вырвал жертву из ее лап.
– Вы в своем уме? Что здесь происходит? – разводя руками в разные стороны, кричал Эдгар. – Я повторяю свой вопрос: «Что здесь происходит?» Немедленно отвечать, иначе я позову Коменданта, и она поставит вас на ночь на колени!
Девушка молчала. Половина лица была скрыта в тени, половина будто бы улыбалась, отчего Беррингтон чуть было не пришел в ярость, но, глубоко вздохнув, сказал лишь:
– Лиза, пойдем со мной! Завтра я позабочусь, чтобы тебе выделили отдельную комнату…
Гимназистка, взяв дневник из тумбочки и надев тапочки, в одной пижаме, послушно пошла за Профессором, чувствуя на себе жестокий взгляд Софии и Анны, которых, конечно же, боялась.
Когда они вместе, тихо и стараясь не шуметь, поднимались по лестнице на третий этаж – в комнату Беррингтона, дверь Хельги слегка приотворилась. Женщина проследила за ними до самой двери и, услышав щелчок задвижки с другой стороны, выругалась шепотом: «Эта маленькая шлюшка еще взвоет!»
Комната Эдгара была не такой уж и большой, какую представляла себе Гимназистка. Напротив двери стоял лакированный письменный стол, на нем ночник, коробочка с письменными принадлежностями, стопка бумаг и шахматы, сделанные не из чего-нибудь, а из слоновой кости. У ее отца были примерно такие же, только более вытянутые в высоту фигурки пешек и совершенно другие фигуры шахматных офицеров. Если смотреть от двери, то слева от стола стоял высокий книжный шкаф, под завязку забитый книгами разной толщины. Большие – книги великих античных и средневековых умов, чуть тоньше – книги со сборниками стихов и совсем тонкие – неизвестные методические пособия и учебники. Справа от стола была тумбочка, каждый ящик которой был закрыт на замок. На самой тумбе стоял массивный железный сейф. Казалось, что он вот-вот проломит ее и свалится на пол. Справа от двери был разложен небольшой диван с незаправленной постелью. Должно быть, Профессор спал в тот момент, как услышал крики на втором этаже.
– Лиза, присаживайся! – указал ей Беррингтон на стул напротив письменного стола. – Чтобы успокоиться я дам тебе немного «волшебного зелья», способного отвести мрак даже в самый непогожий день. Не спрашивай, из чего он соткан, просто прими это как подарок от твоего благословенного учителя, дорогая, – обратился он к девушке.
Элизабет послушно села на стул, смотря по сторонам и чувствуя себя неловко в спальной одежде.
На стенах комнаты Беррингтона висели черно-белые картины, на прибитых полках стояли полусожженные свечи разной высоты и толщины, на письменном столе она увидела дневник в кожаной корочке.
– Вы тоже ведете личный дневник? – не удержавшись, спросила Лиза.
– О, да! Это моя маленькая слабость, – улыбнулся Профессор, наливая из бутылки в фужер себе и Лизе крепкую 15-градусную настойку из вина и опиума, добавляя в нее еще несколько капель спирта. – Я начал вести дневник с 14 лет, когда понял, что мысли в моей голове уже давно не помещаются и через кровь идут по направлению к сердцу, насилуя и издеваясь над ним. Я понял, что думать и рассуждать, хранить все мысли в своей голове есть высшее зло. За это можно поплатиться – сойти с ума. Выражать их письменно, будь то в стихах или прозе, лично для меня это удобная форма борьбы со своими собственными переживаниями.
Эдгар подошел сзади девушки и незаметно, закрыв глаза, понюхал ее волосы, уловив соблазнительный аромат невинности и чести… затем вернулся обратно и, как ни в чем не бывало, сел напротив Гимназистки, протянув ей фужер из тонкого стекла. Ему хотелось, чтобы она выпила это «волшебное зелье», словно самая сухая пустыня хотела вздохнуть проливным дождем хотя бы раз.
– Позвольте, я договорю, а после этого мы с вами выпьем?! – предложил он.
– Конечно-конечно, мне очень интересно, – мило улыбнулась девушка, держа в руке фужер с напитком цвета багровой крови.
– Ты удивлена тем, что я предложил тебе в этом фужере? Ах, при свете этих совершенно не романтических лампочек цвет зелья совершенно безвкусен… – Профессор встал и зажег несколько свечей, поставив их на свой письменный стол по краям на запад и восток. – Только так оттенок начинает пылать магией, затрагивая все наши чувства… Мы смотрим на бокал и слышим цвет; мы прислушиваемся к вкусу и видим его оттенок, мы прикасаемся к нему нашими губами и языком – начинаем чувствовать, как он обнимает нас…
Лиза посмотрела в фужер. И правда… и правда… Как он прав! Совершенно монотонный цвет винного напитка стал лосниться от каждого луча теплого света свечей. Казалось, что огонь оживил напиток ровно настолько, насколько вода способна оживить умирающего от жажды странника. Девушка слегка наклонила вытянутый фужер, и «волшебное зелье» самым чудесным образом последовало к нужным рецепторам языка, потом отклонила от себя… и снова… и снова… и снова… как невозможно пчеле оторваться от меда, как невозможно не целовать губы любимого человека, так и нереально не выпить все до конца.
– Не правда ли, чудесно?! Лиза, не правда ли, это лучшая формула вина для тебя и меня? – улыбнулся Беррингтон, смотря на то, как в глазах юной Элизабет полыхает пламя горящих свечей.
– Да, это просто волшебно! – кивком головы, согласилась Гимназистка, искренне и воодушевленно, словно впервые в жизни прикоснулась к чему-то запретному.
Эдгар помолчал около минуты и все же решился вернуться в самое начало разговора.
– Я вижу, что и ты ведешь свой дневник, Лиза. Ты записываешь в него свои мысли или чувства? – спросил он.
– Не знаю. Порой мне кажется, что я не могу отделить одно от другого… порой мне кажется, что, начиная думать логически, я непременно попадаю в бурю эмоций внутри себя.
–