Вадим Сатурин – Гимназистка Лиза. …когда любовь коварней морфина (страница 6)
– Элизабет, вы не следите за текстом? – выждав 30 секунд, спросила преподаватель Анастасия, что стояла у доски и руководила процессом чтения.
– Что?.. Простите, я совсем задумалась! – честно призналась Гимназистка, как в ту же секунду получила сильную затрещину от сидящей на парте позади Софии.
К удивлению преподаватель не сделала замечание обидчице и сказала лишь: «Второй абзац с красной строки… и побыстрее!»
Подобных ситуаций было не меньше десяти. То Лиза случайно запнется ногой об ногу на бальных танцах, то забудет в своей комнате тетрадку с прилежно выполненным домашним заданием, а то и вовсе зачитается вечером стихов и проспит первый урок. Конечно же, никто из сожительниц не поспешит разбудить рассеянную девушку. Наоборот. Здесь каждый сам за себя.
За несколько месяцев совместного проживания гимназистки заметили, насколько крепок и безмятежен сон Элизабет, чем тут же решили воспользоваться в одну из ночей, привязав ее темные косы к спинке кровати. «Лиза! Лиза! Просыпайся немедленно, мы все проспали!» – закричали хором тупоголовая Сара и страшная, как похмелье поэта, Анна на радость своему вожаку Софии, которая потом во всех красках рассказала об инциденте Хельге. Классная Дама от души посмеялась, даже пустив несколько слезинок.
«От того, что Гимназистка резко подскочила, в комнате раздался громкий треск, мгновение спустя сменившийся криком, плачем и слезами. Лиза выла от боли не меньше часа», – быстро тараторила София, как в это время Элизабет приводила себя в порядок, торопясь ни в коем случае не опоздать на уроки.
Только опухшие веки выдавали море переживаний, в которые ей довелось окунуться, и слезы, до хрипа непохожие на слезы удовлетворения Фрау Фон Шварц.
В конце ноября к Элизабет наконец-то приехали ее родители. Отец с распростертыми объятьями встретил свою дочь, в отличие от сухой и черствой матери, которая перекинулась с ней всего парой-тройкой слов.
Хельга с улыбкой показала Паттерсонам комнату их дочери, во всех подробностях рассказав о том, как Лиза счастлива и беззаботна в гимназии, схватывает учебный материал «слету» и прилежно выполняет все домашние задания. Почему-то отец почувствовал в словах Классной Дамы подвох и решил поговорить с дочерью. Увы, он не мог догадываться обо всем происходящем. Ему бы следовало поговорить с дочкой тет-а-тет, а не под пристальным вниманием Фрау фон Шварц, которая взглядом подавляла искренность Лизы.
– Скажи, моя дорогая, как у тебя дела? Как тебе гимназия? Как преподаватели и дисциплины? – спросил Мистер Паттерсон, сидя на кухне вместе с Лизой и Фрау фон Шварц.
Гимназистка не стала жаловаться отцу. Потупив взгляд, она соврала, ведь врать в этой гимназии до того просто, что можно даже не отводить глаза в сторону:
– Мне очень нравится. Предметы великолепны! Не так давно на философии мы проходили Платона. Я узнала очень многое для себя, например, то, как в своих трудах он уподобляет разумную часть души – пастырю стада, а волевую или яростную часть души – сопутствующим пастырю собакам, помогающим ему управляться со стадом, в то время как неразумную, страстную часть души он называет стадом, добродетель которого – подчиняться пастырю и собакам, – с интересом рассказывала Лиза своему отцу. Но вряд ли ему это было интересно. – Порой я ощущаю все три части внутри себя, а порой не могу разобраться и отделить разум от эмоций и поэтому плохо сплю ночами…
– Такое бывает! – перебила ее Хельга. – Вначале на первом курсе – многие гимназистки испытывают переизбыток информации, – затем она обратилась к Стэнли. – Мы учим их заново видеть этот мир, впитывать его каждой порой своей кожи. Они рождаются заново, испытывая не физическую боль младенца при рождении, а боль душевную, еще более томительную и глубокую. Это звучит жестоко, но это единственный путь осознать себя в этом мире, – пояснила она и бросила неодобрительный взгляд в сторону Элизабет. – Вы можете не переживать… у нас совершенно все под контролем.
Все четверо отпили свежий, сваренный на медленном огне кофе и на минуту замолчали.
– Фрау Хельга права! – кивнула Гимназистка. – У нас очень много предметов. Вчера на занятиях по этикету мы изучали светские манеры, учились поддерживать любой, даже самый неинтересный разговор и тренировались слушать и проявлять уважение к своему собеседнику. Это было очень тяжело, но интересно. Еще никогда люди не казались мне столь глубокими созданиями со своими собственными переживаниями и мыслями. Я думала, что мы все думаем примерно об одном, никогда не обманываем друг друга и всегда соблюдаем золотые правила нравственности. Папа, я поняла, что это не так!
Не дослушав, в беседу вступила мать.
– Элизабет, совсем скоро мы улетаем на Запад. Возможно, мы проживем там один или два года, поэтому не сможем видеться с тобой. Папе нужно расширять свой бизнес, а Запад сегодня – это самая лучшая площадка для завтра, – говорила она. – Но мы будем писать тебе письма.
– Хорошо, – грустно произнесла Лиза. Ее настроение заметно ухудшилось. Теперь она чувствовала себя в одиночестве среди стада собак, которые раскрыли свои пасти и бродят вокруг нее без пастыря, норовя в любой момент слететь с цепи, забрызгивая пеной бешенства все вокруг, и разорвать девичью плоть клыками.
Еще больше она боялась себя, ведь совсем недавно заметила за собой нечто удивительно странное, на что я хочу, мой благосклонный читатель, обратить ваше пристальное внимание и рассказать во всех подробностях.
Каждую пятницу старшекурсницам разрешалось съездить домой в город на выходные, поэтому Лиза оставалась в комнате одна и могла позволить себе допоздна просидеть за книгами, которые с каждым занятием по философии становились все скучнее и понятнее. Ближе к двум ночи Лиза выключала свет, ложилась на спину, закрывала глаза и подолгу думала обо всем прочитанном. Когда же девичье сознание погружалось в царствие Морфея, она начинала чувствовать чьи-то жутко холодные пальцы на своем лбу, которые, скользя, мягко надавливали на веки, заставляя глаза перестать вращаться во сне. Пальцы замирали, но уже через мгновение скользили по щекам к губам. Элизабет начинала тяжело дышать, не столь от возбуждения или страха, сколько от неизвестности. Она боялась открыть глаза и осознать, что это вовсе не сон, что таинственный гость или гостья из параллельного мира есть не плод ее воображения, а нечто существующее наяву. А между тем… холодные пальцы… Ах, эти холодные пальцы все скользили и скользили дальше, то возвращаясь на лоб, то опускаясь ниже по шее, лаская и щекоча нервы, что жуть как возбуждало Гимназистку. Ей хотелось навечно замереть в этих животных ощущениях, столь незнакомых ей, но она боялась узнать правду, встретиться лицом к лицу с видением. «
По пятницам его пальцы замирали на ямочке внизу шеи, а одеяло странным образом падало на пол, от чего Лиза оставалась только в одной сорочке и белых трусиках. С каждым вздохом ее телу становилось холодно, по юной коже ползли тысячи мурашек, а где-то внутри души, скрытый от чужих глаз, вулкан выплевывал раскаленную лаву страсти, сжигая на своем пути мораль и всю сознательно напыщенную святость.
Ей, как и любой женщине на Земле, хотелось любви, но прикоснуться к ней она боялась, испытывая скрытую тревогу. Невозможность воплощения своих желаний наводила на нее скуку, которая ближе к вечеру сменялась меланхолией и апатией. Она не раз, в понедельник и во вторник, в среду и четверг, признавалась себе, что ждет лишь пятницы, чтобы в очередной раз закрыть глаза и, нервно вздрагивая кончиками пальцев, дождаться гостя.
– Сколько бы ни было в тебе весны, рано или поздно ты найдешь свою осень, словно из тысячи вин, сухих и полусладких, встретишь что-то незабываемое и совершенно другое. И не бойся… и не бойся моего возвращения в скрежете окон и мерцании вольфрамовых ламп. Я еще вернусь к тебе, Лиза… – шептал ей незнакомый голос. – Я еще вернусь… вернусь… вернусь… Запомни эти слова! И Лиза засыпала спокойным и безмятежным сном, в котором все было гораздо чище и лучше, чем в реальности. Ни переживаний, ни страхов, ни осыпающихся, как листья в октябре, мечтаний. Все, что тревожило и беспокоило, в мгновение, исчезало как дым. Уходя, Таинственный Гость аккуратно и стараясь не шуметь, складывал рабочие тетради Гимназистки в ее тумбочку.
Об этих видениях Гимназистка не говорила никому, и уж тем более своим родителям, считая с ранних пор, что они совершенно не понимают ее.
Это действительно было так!
Мать и отец извечно решали только проблемы своих взаимоотношений, подкупая дочь дорогими подарками, вместо банального внимания, заботы и теплоты. Об еще одной пятнице она так и не поведала им на субботней встрече, утопив переживания в подсознании и рассказав только о дисциплинах в гимназии. Она попыталась косвенно намекнуть на то, что не может найти здесь подруг, с которыми можно было бы обсудить проблемы в свои 18 лет, но ни Стэнли, ни Оливия не обратили на это должного родительского внимания.
– Помни, что мы очень тебя любим! – сказал ей отец и дал в подарок маленький флакончик французских духов. – Мы напишем, как будем на Западе…