Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 7)

Столыпин кровавой рукой диктатора убивает всякого «инакомыслящего» и уверяет, что производит «врачующее кровопускание».

Сотни и тысячи расстрелянных, повешенных. За десятками тысяч обречённых захлопнулись ворота сибирских каторжных тюрем, централов, рудников.

И хочется кричать, выбить двери.

Красин подходит к глазку. Часовой забыл задёрнуть шторку. В коридоре серая пустота. Красин пробует петь. Те песни, которые они, студенты-технологи, распевали в Коломенской части. Тогда Леонид впервые познакомился с царским застенком. Это была весна 1890 года. Восемнадцать лет назад. И ещё не было социал-демократической партии. Социал-демократия переживала «утробный период». Ещё Ленин не приехал в Петербург. Народники покусывали легальных марксистов в своих худосочных изданиях. Но и те и другие всеми силами стремились похоронить истинный марксизм и отвлечь от политической борьбы пролетариат.

А студенты пели в Коломенской части. И чувствовали себя героями, презирали трусливых интеллигентиков.

Студенты бастовали. Конечно, не бог весть уж какие грозные «требования» они предъявили власть имущим. Академические.

Пересмотреть устав. Изгнать полицейских из высших учебных заведений. «Техноложка» задавала тон. Не ужился в ней дух народничества. Будущие инженеры тянулись к рабочим. Наверное, сказывался разночинный и достаточно неимущий состав учащихся института.

Как он тогда единым махом взлетел на шаткий стол в большой чертёжной! Студенты встретили его восторженным гулом. А главное, через пять дней он вместе с братом уже ораторствовал в Коломенской части!

Их, забастовщиков, привезли туда, в тесный застенок, более семидесяти человек. Когда надоедало спорить — пели. Весёлые студенческие песни и революционные. Бруснев тоже сидел в одной камере с ними.

Бруснев! Чудесный человек Михаил Иванович, потом они близко сошлись. Вот кто знал Маркса! Да и не только Маркса, а, пожалуй, всю нелегальную литературу о социализме. Он не отличался красноречием. Но рабочие его прекрасно понимали, для них он был своим.

А как умел слушать песни, этот удивительный донской казак!

Но они их не допели. Бруснева скоро выпустили. А он с братом очутился в Казани. О них пеклась местная полиция, и сам директор департамента Дурново приказал казанским охранникам глаз не спускать с Леонида Борисовича Красина. Какой почёт, какой успех — для начинающего бунтовщика.

С тех давних пор он учился осторожности и конспирации.

Казань запала в памяти волжским берегом. Великая река и её ласковые волны манили к себе. Он бросался в воду и плыл, плыл без передышки. Готовый петь, кричать от счастья. А потом отдаться течению реки, смотреть в небо, где ты и бесконечность...

...Красин резко встряхивает головой. А перед глазами всё ещё плывут волжские берега, волжские облака.

Волга стала местом его первых двух ссылок. Река притупляла боль разлуки с семьёй, с друзьями. Река вселяла надежды, крепила уверенность. Но прежде чем он вторично встретился с Волгой, произошёл крутой поворот в его жизни.

Проснулся среди ночи. Темень и могильная тишина провинциальной тюрьмы. Занятно, разве тюрьмы тоже делятся на столичные и губернские, захолустные?

Повернулся на спину, поднял затёкшие руки...

Стоит ли, сидя в тюрьме, философствовать о тюремных ранжирах? Ведь ему только что приснился какой-то ласковый сон. Именно ласковый. Но сны забываются мгновенно, и если больше ни о чём не можешь думать, и если хочется досмотреть прерванный сон, то полежи тихо-тихо. Вызови из темноты милые образы. Они придут. Обязательно придут.

Люба! Какие причудливые зигзаги иногда выписывает любовь! Хотя об этом тоже не хочется думать. Лучше о первой встрече. Честное слово, он забыл самую-самую первую. Право, забыл! Это плохо. Что-то начинает пошаливать так великолепно натренированная память.

Хотя, если по порядку...

До высылки в Казань он с Любой знаком не был? Не был!

Из Казани вернулся сравнительно скоро. Собственно, вернулся — не то слово. Его и брата вернули, «простили». Не без помощи друзей и профессоров института, конечно.

Ужели и правда в нём всегда были задатки хорошего инженера.

Какой-то внутренний голос прямо из тюремной тишины спросил с ехидцей: «А ты считаешь себя хорошим?..» Шут его знает! Пока как-то не пришлось поработать только инженером, отдать технике всего себя.

Ну вот, и снова отвлёкся.

Значит, вернулся в Петербург, вернулся к учёбе. Вернулся и к... революционной работе? Громко сказано, ведь пока это были просто студенческие, протестантские «шкоды». Только вступив в Технологическом в социал-демократическую группу Бруснева, стал втайне и с гордостью называть себя революционером.

Двадцать лет тогда едва ему минуло. И конечно же, был он ещё розовеньким щенком. Хотя уже и уверовал в единственную правоту марксизма. А ведь хотелось выкинуть что-либо этакое... Ну, пострелять немного, что ли? Помнится, образ Александра Ульянова, как икону, носил в сердце.

Стрелять не пришлось. Пришлось совсем иными, хотя и не менее опасными делами заняться. Вести кружок рабочих-ткачей на Обводном канале.

Кажется, Цивинский, тоже студент, предложил. С ним же договорились и о конспиративной кличке — Никитич.

Вот первое, самое первое свидание с рабочими запомнилось хорошо...

После занятий, не заходя домой, забежал на квартиру Бруснева, сбросил студенческую форму, надел косоворотку, какое-то драное пальто, сапоги, вымазал лицо сажей, как будто только с работы.

У Николаевского вокзала встретился с Цивинским и побрели. А на улице промозгло, пальтишко не греет, пока добрались до угла Обводного канала и Екатерингофского проспекта, совсем продрогли.

Дом большущий, грязный, перенаселённый. Взобрались на пятый этаж и пять раз стукнули в дверь — пароль.

Вошли. Так и пахнуло теплом, каким-то вкусным запахом хлеба, махорки, жилья. Красин даже здесь, в сырой камере, чувствует этот чудесный запах.

За столом восемь человек, среди них две девушки.

Глава кружка и хозяин квартиры — рабочий Афанасьев. Сухой, кашляет непрерывно. Не надо быть врачом, чтобы распознать болезнь.

Затем встречались два раза в неделю. О чём только не беседовали! Тут тебе и «Капитал», и рабочее движение, пропаганда борьбы политической, и арифметика. Потом руководил и другим кружком — рабочих-механиков. Организовала его боевая работница, как же её звали? Танечка? Нет. Верочка. Листовки сочинял, на самодельном гектографе печатал.

А ведь с Любой он познакомился именно во время своей пропагандистской работы. Она тогда курсисткой была. Так же, как и Надежда Константиновна Крупская, в воскресной рабочей школе преподавала. В школе вели пропаганду и многие «брусневцы».

Недолгое это было знакомство.

Умер в 1891 году Николай Васильевич Шелгунов — «последний из могикан»-шестидесятников. Глубоким стариком, уже тяжело больным, Николай Васильевич потянулся к рабочим. И в день его похорон рабочие шли плечом к плечу со студентами, врачами, адвокатами.

И он шёл с Германом, вместе со всеми «брусневцами». Это были уже не похороны, — настоящая политическая демонстрация. «Брусневцы» на это и рассчитывали. И Люба шла с ним.

А на следующий день его и Германа вновь исключили из института. Они были уже «рецидивистами» в глазах полиции. И в тот же день им предложили покинуть столицу. Да, тогда, можно сказать, повезло, если, конечно, считать высылку — везением. Но копни полиция поглубже — обнаружили бы за студентом Красиным рабочие кружки, социал-демократическую пропаганду. А это пахло уже не высылкой...

Не копнули...

Вечером в большой комнате доходного дома на Забалканском проспекте студенческие проводы.

Пришли попрощаться с «ссыльными». Пришёл и Бруснев, плюнув на конспирацию. Кто же ещё был?.. Классон, Кржижановский, Степан Радченко, Крупская. Бог мой, знала бы тогда полиция, кем в будущем станут эти люди!

Конечно, всем было грустно, и все старались бодриться. Смеялись, шутили, кажется, даже пили вино и произносили тосты. Бруснев успел передать пароли и явки в Москве и Нижнем.

А потом стало совсем грустно и уже никто не шутил. Его и Любу старались не замечать. Им нужно было сказать друг другу многое, но они молчали. Молчали и по дороге на вокзал.

Теперь уже не уснуть. Воспоминания, конечно, греют и скрашивают дни. И расстраивают. Сейчас ему уже не хочется с прокурорской педантичностью исследовать «состав преступления», то бишь, прошлую жизнь Леонида Красина.

Всё-таки, как скверно всё получилось.

И в Нижнем была тюрьма. Была и Таганка. Оказывается, он, если и недолго сидел в общей сложности, то во всяком случае переменил не одну тюрьму.

Тоскливо было в Нижнем. Наверное, поэтому и пришла в голову мысль, не теряя попусту времени, заодно с отбыванием срока ссылки отбыть и неизбежную воинскую повинность. Пришёл к воинскому начальнику и, не распространяясь о причине жительства в Нижнем Новгороде, заявил о желании отбыть годичный срок воинской службы в качестве вольноопределяющегося. А ещё через несколько дней натянул на свои плечи солдатскую шинель.

Зима 1891/92 года была лютой. В самый разгар холодов в Нижний пожаловал Михаил Бруснев.

...Морозный серый день, последний день пребывания Михаила Бруснева в Нижнем. Утопая в неубранном снегу, Леонид и Михаил пересекают площадь, на которой расположена Нижегородская губернская тюрьма. Идут гуськом, след в след. Идут посредине улицы, где протоптана тропинка. Бруснев в гражданской одежде впереди, Леонид в своей солдатской форме сзади. В руке у солдата какая-то книга, за обшлагом рукава шинели «бумаги».