Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 37)
А ведь в Петрограде «шумно». Недавно во дворце князя Юсупова оппозиционные аристократы с одобрения промышленных тузов прикончили Гришку Распутина. «Святого негодяя», «святого чёрта», в бред которого уверовала царица. А бредил-то Гришка явно по германской шпаргалке. Откуда-то просочились слухи, что во дворце вынашивают мысль разогнать Государственную думу, разгромить прессу, установить в стране военную диктатуру и заключить сепаратный мир с Германией, чтобы развязать себе руки в борьбе с рабочими.
Пролетарский Петроград с начала 1917 года бастует. 9 января, в день памяти жертв первой русской революции, бастовало около полутора сотен тысяч рабочих столицы. Красин точных цифр не знает, охранка их, конечно, скрыла. 2 января был почти полностью арестован Петроградский комитет большевиков.
И Воровского нет, тот бы всё разведал. Он связывал Красина с большевиками-комитетчиками. Воровский в Швеции, его туда командировала фирма.
Положение на фронте — хуже некуда. После Брусиловского наступления в прошлом году — снова окопная война. В армии острая нехватка снарядов и патронов. Вконец развалился транспорт. Заводы стоят без топлива и сырья. В деревнях не осталось трудоспособных мужчин, а в городах голодно. Бесконечные очереди в булочных, цены на продукты резко подскочили.
Нет, это так просто не кончится. Революция стучится в двери России.
Ленин в прошлом году написал блестящую работу об империализме. Леонид Борисович не читал её, она ещё не издана, но главнейший вывод Ильича ему известен — при неравномерности развития капитализма в эпоху империализма социалистическая революция может победить в одной, отдельно взятой стране.
Февраль стоял студёный, с метелями и неожиданными оттепелями. Красин чувствовал себя плохо. Его всё время лихорадило. Но Любовь Васильевна не была в силах удержать мужа дома, его тянуло в Питер.
Царское Село нахохлилось сугробами, как-то затаилось. Сюда докатился гул начавшейся в Петрограде забастовки.
Демонстрация в Международный женский день вылилась 25 февраля во всеобщую забастовку.
На стенах домов появилось воззвание большевиков. Они призывают к стачкам, всеобщей забастовке — к немедленному свержению царизма.
«Лучше погибнуть славной смертью, борясь за рабочее дело, чем сложить голову за барыши капитала на фронте и чахнуть от голода и непосильной работы... Впереди борьба, но нас ждёт верная победа! Все под красные знамёна революции...», — читал воззвание толпе рабочих молодой человек. Его слушал и Красин...
А газеты были полны сплетен, какой-то великосветской чуши. Царь в Могилёве, в Ставке. Их императорское величество, видите ли, спокоен. Как всегда, рано встаёт. В 9.30 он уже в штабе и до 12.30 работает с генералом Алексеевым. Затем целый час трапезы и прогулка на автомобиле, в 5.00 — чай, до 7.30 разбор петроградской почты.
В империи порядок.
И наконец, свершилось долгожданное. 27 февраля в Царском выстрелы. А в Петрограде рабочие массы вышли на улицы, их поддержали солдаты и матросы. Наступил паралич самодержавия. Царь отрёкся от престола.
Любовь Васильевна явно ничего не поняла.
— Боже мой, что будет, что будет? Леонид, мы должны немедленно уехать за границу, в Швецию. С твоими связями, с твоим именем мы не пропадём. А здесь начинается братоубийство... Я не могу, я боюсь за детей, за себя!..
Это была уже истерика.
— Помолчи, пожалуйста! И принеси мне чёрный костюм...
— Я тебя никуда не отпущу. Ты с ума сошёл!
Красин досадливо отмахнулся. Конечно, если Люба так напугана, он может отправить её за границу, в Стокгольм. Может быть, это и к лучшему. Но он из России никуда не уедет. Его место здесь. Именно теперь, когда самодержавие свергнуто и революция призовёт к управлению страной новые силы, новые классы, он будет нужен.
Он строил электростанции — Баку и Орехово, он руководил предприятиями электропромышленности. Сименсы и Шукерты вынуждены были уйти из России — война. Но заводы остались, они будут принадлежать народу. Его забота — сдать их в сохранности истинному хозяину — русскому рабочему классу. Вот и получилось, что не зря он отдал около десятка лет жизни отечественной энергетике. Ему нечего краснеть перед товарищами по партии. И эти годы очень и очень пригодятся ему на службе революции.
С его знанием хозяйственных нужд страны, с его техническим опытом он может и должен помочь революционному народу не допускать развала экономики, того самого хаоса, перспектива которого так перепугала Любовь Васильевну.
Право, пусть она уедет. Он будет очень скучать по дочуркам, но зато у него будут развязаны руки. А потом это ненадолго. Они скоро увидятся.
И этот день начался как обычно. Холодный день первых чисел апреля. В такой день, наверное, самое трудное — выбраться из нагретой постели.
За ночь в открытую форточку апрель вдунул литры сырости. Нет дров, и печь неуютно отсвечивает кафелем на холодном зеркале паркета.
Для ванной колонки сторож нашёл какие-то обрубки. Значит, можно будет погреться в горячей воде. А врачи прописали ледяные обтирания. Но это было давно. Теперь, наверное, не прописывают. Тёплая ванна — роскошь, доступная немногим.
А вечером будут пельмени. Слава аллаху, зимой наморозили, по старой сибирской привычке, запаслись. А весна не спешит. Но скоро стаёт лёд. К тому времени кончатся и пельмени.
В голову лезут пищеварительные сюжеты. Отчего бы это?
Красин забирает тарелку, стакан чаю и торопливо выходит из столовой. Семья ещё здесь, а он уже чувствует себя одиноким. Это, наверное, ещё и оттого, что почти нет работы.
Красин часто ездит в столицу, чтобы побыть среди людей.
Кстати, пришло время спешить на станцию. Поезда по царскосельской дороге ходят так же регулярно, как, наверное, ходили в первый год её основания, ещё при Николае Первом.
В вагонах теснота, грязь, смрад. Поэтому некоторые пассажиры, кто посмелее, предпочитают крышу, невзирая на сажу, которой их усердно посыпает паровоз. Единственно, на что нельзя пожаловаться в вагонах, — так это на холод.
Забившись в угол тамбура, Леонид Борисович быстро согревается.
Однако, как интересно прислушиваться к разговорам попутчиков, всматриваться в их лица. За месяц русской революции на царскосельской дороге резко изменился контингент пассажиров. Почти не видно чиновничьих фуражек. А ведь ещё совсем недавно среднечиновный люд такими же вот утрами спешил в свои столичные присутствия.
Исчезли и дамские шляпки. Значительно реже встречаются офицерские погоны.
Картузы, драные ушанки, платки и, конечно, папахи.
Грязные, чёрные от грязи солдатские папахи. В апреле появились и цветастые косынки. Раньше Красин их что-то не замечал. Любопытно — он никак не предполагал, что вокруг царского логова проживает множество простого рабочего люда. Просто раньше на улицах Царского Села слишком часто встречались генеральские шинели и очень редко рабочие поддёвки. Трудовым людям некогда было прогуливаться. Теперь февраль открыл для них двери вагонов. Красину приходило в голову, что двери вагонов — это ещё не двери министерств. В министерские, как видно, придётся стучаться рукоятками наганов.
Красин не верит в эту Февральскую. Она должна привести к анархии, окончательному экономическому краху России. Что бы там ни трубили всякие эсеро-меньшевистские трубачи. Разве он не был свидетелем бесплодия всей деятельности военно-промышленных комитетов. Разве ему неизвестно число погашенных домен, заброшенных шахт, рудников, умолкших заводов, замёрзших паровозов?
Питер встречает Красина не деловой суетой торопящихся на работу чиновников, как это бывало раньше, а толпами людей всё в тех же кепках, папахах, платках. Боже, как они умеют радоваться, как хорошо смеются, как горды красными бантами на груди. Кажется, эти люди готовы брести от одной тумбы к другой и слушать, слушать ораторов без конца. Но толпа не просто слушает, она активно слушает. Иногда такие стихийные митинги кончаются для оратора мятыми боками и сбитыми пенсне.
Раньше Красин любил пройтись по Питеру от Царскосельского вокзала до Большого проспекта, где расположилась контора заводов Барановского. Теперь он каждый раз просит шофёра встречать его на машине. Автомобиль плутает улочками, — по главным магистралям ни пройти, ни проехать.
Директорский кабинет навевает уныние. Красин не умеет сидеть без работы. Но сейчас ему совершенно нечего делать. В 12 часов, как всегда, является лакей Барановских и приглашает Леонида Борисовича на квартиру к хозяину завтракать.
Но сегодня ритуал был нарушен, Красин так и не успел позавтракать. К нему пришёл Авель Енукидзе. В последние дни он частый гость, и Леонид Борисович рад Авелю. Он умеет поднять настроение. Бес его знает почему, но Енукидзе смотрит в будущее оптимистически. И ему не мерещатся призраки запустения, одичания России. Он верит: как только Советы станут большевистскими — кончится анархия на заводах и фабриках. Россия быстро восстановит силы. Откуда эта уверенность? От неведения, незнания действительного положения вещей? Или Авель знает что-то такое, о чём крупный инженер Красин и не догадывается? Они уже несколько раз спорили на эту тему. Красин оперировал цифрами, а Енукидзе, как показалось Леониду Борисовичу, говорил цитатами. Потом выяснилось, — он излагает Апрельские тезисы Ленина. И довольно сумбурно и не совсем точно.