Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 15)
Недавно, после II съезда, Никитич кооптирован в члены ЦК и ведает, кроме всего прочего, финансовыми делами партии. Ничего не скажешь — должность хлопотливая и неблагодарная. Денег нужно много, а где их взять? Горький сокрушённо разводит руками, останавливается посреди комнаты.
На дорожке появился какой-то господин. Ну и ну! Даже солнце раскраснелось от свирепого мороза, а этот в котелке, лакированные ботинки поигрывают зайчиками. Калоши бы натянул, теперь они в моде, да и ногам теплее. Жёлтые кожаные перчатки вряд ли греют руки.
Горький недовольно фыркнул и отвернулся. Мало ли на свете чудаков, пусть себе мёрзнет...
Жалобно заскрипела примороженная дверь.
Горький вышел в коридор. Незнакомый франт спокойно раздевался. Теперь, когда их разделяло два шага, Алексей Максимович разглядел сухощавое, умное лицо.
Нимало не смущаясь, гость протянул руку.
— Леонид Красин.
Рука сильная, жёсткая. Такие бывают только у рабочих. Руке Алексей Максимович поверил сразу, но костюм, котелок, это энергичное и всё же барски-выхоленное лицо... Оно так не похоже на измученные, со следами раннего постарения лица знакомых партийцев.
Вспомнился Гарин-Михайловский. Да, да, это было в Самаре, и кажется, в 96-м году. Гарин в чём-то убеждал Горького и не мог убедить. Отчаявшись, воскликнул в сердцах:
— Вас надо познакомить с Леонидом Красиным, он бы с вас в один месяц все анархические шишки сточил, он бы вас отшлифовал...
Интересно, а сколько же было этому «шишкошлифовальщику» в 96-м? Не больше 25–26-ти. Сейчас ему 32–33 года. Не много!
Красин с хитроватой улыбкой наблюдал за Горьким. Ничего не скажешь — лицо как зеркало, сразу видно — не поверил, что перед ним Никитич. Ну да ладно, поверит.
— Алексей Максимович, для вас не составляет тайны намерение Владимира Ильича создать кадры профессиональных революционеров из рабочих, превратить их в мастеров и инженеров, наконец, художников нашего дела.
Горький уже не сомневался — перед ним Красин. Ну и энергичен, ну и напорист — сразу быка за рога.
Леонид Борисович сообщил Горькому о решении ЦК основать новую общерусскую политическую большевистскую газету, подобную старой ленинской «Искре».
— Но на всё это нужны деньги, деньги, деньги...
— Мы хотим попросить вас... — Красин на минуту умолк, внимательно посмотрел на Горького. Алексей Максимович хмурил брови. — Вы, кажется, в приятельских отношениях с Саввой Морозовым?
Красин поспешил оговориться:
— Конечно, наивно просить у капиталиста денег на борьбу против него же, но чем чёрт не шутит.
— Когда бог спит, — в тон Красину пробасил Алексей Максимович. Он встал и снова начал шагать по квадратам оконных теней.
— А что представляет собой этот Савва?
Горький ответил не сразу. Впрочем, подобный вопрос легче задать... Для Красина Морозов — «этот Савва». А для Горького Морозов друг, с которым они на «ты», а таких мало. Низко говорить о друге, предполагая, что от тебя ждут только сведений о его капиталах и щедрости.
Алексей Максимович недобро посмотрел на Красина. Леонид Борисович улыбался. Хорошей, мягкой улыбкой. Она разгладила морщины. И у писателя исчезло невольное предубеждение, вызванное формой вопроса о Морозове.
А всё же ответить трудно.
Савва человек исключительный, оригинал. Не много в России фабрикантов, которые могли бы сравниться с ним по широте образования, уму, прозорливости. И, наверное, вовсе не сыщется другого такого странного капиталиста. Нет, конечно, Морозов не социал-демократ, он скорее левый радикал. И приглядывается, надо видеть, с каким удовольствием, ко всякому, кто ведёт противоправительственную борьбу.
Горький познакомился с Саввой в 1901 году, а знал и восхищался им давно. В 1896 году в Нижнем заседал Всероссийский торгово-промышленный съезд. Здесь собрался не только цвет российского предпринимательства, купцы, фабриканты и банкиры, на съезде присутствовали учёные.
Горькому однажды случилось попасть на заседание секции, где обсуждалась таможенная политика. Выступал Дмитрий Иванович Менделеев. Он кого-то и за что-то громил, негодующе встряхивая своей львиной гривой. Но с ним не соглашались. Дмитрий Иванович сердился. Он был не слишком-то высокого мнения о собравшихся, и поэтому ему не хотелось спорить. Лучше сослаться на авторитет, для этих «блюдолизов» непререкаемый.
— С этими взглядами солидарен император.
Зал смущённо умолк. Менделеев и сам был не рад, что буркнул такое.
Горький огляделся. Кругом него сверкали лысины, белели седые головы.
Неловкая пауза затянулась. И вдруг встал коренастый, коротко остриженный человек с татарским разрезом глаз. Голос звонкий, слова чеканит.
— Выводы уважаемого учёного, подкреплённые именем царя, в таком содружестве не только потеряли свою убедительность, они попросту компрометируют науку.
Зал так и ахнул. Это была неслыханная дерзость.
Раздались негодующие возгласы. Но нашлись и такие, кто не побоялся хлопнуть в ладоши.
Горький спросил у соседа фамилию оратора.
— Савва Морозов...
Алексей Максимович зашёл и на следующее заседание. И снова Морозов как будто только и ждал его появления. На сей раз речь шла об отказе Витте в кредитах русским предпринимателям.
— Беру слово!
Морозов привстал, приглядываясь к залу. Потом выпрямился, поднял руку и отрубил:
— У нас много заботятся о хлебе, но мало о железе, а теперь государство надо строить на железных балках... Наше соломенное царство — не живуче... Когда чиновники говорят о положении фабрично-заводского дела, о положении рабочих, вы все знаете, что это — положение во гроб... Нужно возобновить ходатайство перед Витте и в выражениях более сильных, чем те, к которым привык министр...
Морозов сел и, казалось, совершенно отключился от того, что происходило в зале. Кто-то пытался заговорить с ним. Кто-то лез с рукопожатием. Савва отвечал им равнодушными взглядами. Он терпеть не мог людей сословия, к коему принадлежал сам. Они платили ему той же монетой.
Леонид Борисович задумался. Всё, что Алексей Максимович рассказал о Савве, вселяло надежду на успех, но бесспорно — Морозов человек настроений, случайной прихоти. От того, как сложится первая беседа с ним, зависит очень многое.
Горький должен подготовить фабриканта, только после этого Красин повидается с ним. Потом, когда вернётся из Москвы.
Но встреча с Морозовым произошла именно в Москве и в месте, где Леонид Борисович менее всего надеялся увидеть капиталиста.
Студент-медик Корпачев предупредил Леонида Борисовича: вечером у него на квартире соберётся разношёрстная компания. Придут и большевики, и меньшевики, обещал зайти эсер и ещё кто-то из «сочувствующих». Красин тоже решил забежать. Ему, члену ЦК, в преддверии III съезда, было особенно интересно послушать, что думает молодёжь.
Малая Бронная в Москве — извечное студенческое гнездо. По вечерам тут можно ещё встретить классических представителей университетской богемы. В драных сорочках и в шерстяных цветастых пледах вместо пальто, гривастых, неумытых, с голодным блеском глаз. Нередко улицу оглашают задиристые крики, шум потасовок, и обыватели спешат запереться в своих конурах.
Сюда не любят заглядывать городовые, и даже полицейские шпики неохотно посещают эту крамольную улицу.
Комната Корпачева была типично студенческой. Колченогий стол, с которого не потрудились убрать остатки сухомятного обеда и чумазый самовар. Обычная маскировка сходки под пирушку. Даже две бутылки пива одиноко возвышаются над неприхотливыми бутербродами. Три кровати с тощими матрацами, расшатанные венские стулья.
Висячая керосиновая лампа чадит нещадно. Но кому до неё дело!
На трёх кроватях сидят представители трёх подпольных партий. У каждой своя кровать. Сочувствующие оседлали стулья. Прочие беспартийные расселись прямо на полу. Какой-то студентик в дымчатых очках писклявым голоском вещает о природе прибавочной стоимости. Красин подсаживается на «большевистскую» кровать. Она на пределе, того и гляди рухнет под тяжестью очкастых, гривастых представителей большинства. От этой студенческой «вечери» на Леонида Борисовича пахнуло далёкими днями юности. И они когда-то в Технологическом вот так же собирались, выступали с рефератами, спорили до одури.
Но ведь то были времена младенчества социал-демократии. Красин и не представлял, что подобные собрания и такие вот доморощенные споры не прекратились с образованием партии. Ведь теперь появились социал-демократические газеты и широко известные работы Владимира Ильича. Вот она, студенческая «словопарня», о которой пишет Ленин. А докладчик до того уныл, что ни у кого нет желания задавать ему вопросы. Всем надоел его визгливый тонкий голосок. Наконец-то кончил. Часть большевиков, не предвидя ничего интересного, ушла. Красин остался ради любопытства. Наступила неловкая пауза.
Студенты бросали недоуменные взгляды на Красина, потом поворачивали головы к дверям, где на стуле примостился хорошо одетый и уже не молодой человек. Коротко стриженный, с типичным монгольским лицом и весёлыми щёлочками глаз, он привлекал всеобщее внимание. Видно было, что гостю по душе и эта комната, и эти люди, и тот спор, который вот-вот должен вспыхнуть.
Красин знал уже, что этот человек Савва Морозов.
Студентов, видимо, стесняли двое незнакомцев. Молчание затянулось.