Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 11)

Только это я собрался ругнуть грека, как меня осенило — не в картинках дело, в переплёте. А он в палец толщиной, склеен кое-как.

Я альбом под мышку, на пролётку, и домой. И действительно, в переплёте были письма, газета «Искра» — в общем, целый арсенал нелегальщины. Ну, а картинки отдали Ибрагимке, тот долго ещё пугался, глядя на эти художества.

Красина утомил рассказ. После тюрьмы эти приступы внезапной усталости стали повторяться почти ежедневно.

Ваня проводил Леонида Борисовича до каюты и снова вышел на палубу. Он первый раз в открытом море. И его очень волнует поездка за границу. Что-то ему придётся там делать. Эх, боязно! Одна надежда на Никитича. Сейчас он охраняет Красина, а уж за кордоном Никитич его в обиду не даст.

Красина лихорадило. Застарелая малярия, здесь, в открытом и по-весеннему свежем море пробудилась, расползлась по телу ознобом. Исчез аппетит, апатия охватила Леонида Борисовича.

Пробовал заснуть — куда там. Только прикроешь глаза, начинается какой-то круговорот, чьи-то лица, и среди них лицо этого грека, обрывки мыслей, жёлтые молнии.

Красин открывает глаза. Ему больно смотреть на солнце. С трудом захлопнул крышку иллюминатора. Стало легче.

Лежит, стараясь не двигаться. Думает, хотя и это трудно. Наверное, легче вспомнить о приятном, радостном. Это Иван растормошил сегодня прошлое.

Каспийское море. Баку. Что ж, там поработали неплохо. Одна «Нина» — типография ЦК РСДРП стоит многого... Да, было много хорошего, о чём можно вспомнить с доброй улыбкой.

Удивительный всё-таки город Баку.

Европа или Азия? А может быть, части света побратались в нём?

Город на берегу двух морей. Море Каспийское год от года мелеет. Море бакинской нефти разлилось к берегам многих континентов. Каспийское море ревниво — никого не пускает к морю нефтяному. И люди копошатся на берегу. Маленький клочок прибрежной земли, какие-нибудь 200 десятин. Но здесь половина всей мировой добычи нефти. За последние 40 лет нефть в 15 раз увеличила население Баку. И эта набережная, и даже деревья — они выросли в Баку только потому, что здесь нефть. Раньше Баку почти не видел деревьев. Они не росли из-за свирепого норда. Ветер валил, вырывал их с корнями. Нефтяные тузы хотели зелени, тени. Они не жалели денег на посадки.

Норд! Говорят, что само название Баку происходит от персидского слова, означающего удар ветра.

Чёрный город. Это и есть нефтяной Баку. Здесь дымят нефтеперерабатывающие заводы. Воздух — сажа. Жирная, чёрная, она въелась в дома, впилась в лица, в души. Чёрный город — страшный город безвременных смертей. Чёрной нужды.

От моря уступами карабкаются в гору дома. Европа остаётся на берегу. На горе Восток. Дома обмазаны глиной, плоские крыши собраны из тонких досок. На верху кир — нефтяная земля. Пол тоже покрыт ею.

В столице нефтяного царства всюду пахнет нефтью.

Грязно на узеньких улочках, и тесно в яркой говорливой толпе. Азербайджанцы, грузины, армяне, татары, персы, греки. Это их улицы, их дома. Датчане, англичане, немцы — только гости. Тут мечети и мечетки и старая крепость с круглой Девичьей башней. Девичья теперь маяком служит.

Красин деятельно изучал Баку. По длинной набережной он часто ездил в коляске, по грязным улицам бродил пешком. Сколько тогда забот сразу свалилось на его голову. И строительство и партийные дела. Он уже тогда ведал финансами партии. И все требовали денег. А где их достать? Деньги нужны, чтобы купить печатную машину для большой подпольной типографии.

Была в Баку нелегальная типография, её организовали Ладо Кецховели и Авель Енукидзе. Их арестовали. Правда, машину удалось спасти. Но она старая, на ней не сделаешь много оттисков. А ведь бакинцы обещали Ленину перепечатывать «Искру» для всей России прямо с матриц. Нужна машина того же формата, на которой печатается «Искра».

Леший его знает, где раздобыть денег. Конечно, можно было бы обложить «данью» кое-кого из местных интеллигентов. Они довольно охотно жертвуют на нужды социал-демократии. Но больно много болтают. Да и недавно он произвёл уже такие «изъятия из кошельков».

Во времена студенчества, помнится, устраивались всевозможные благотворительные концерты, сборы с которых исчезали раньше, чем заканчивался последний номер.

Но в Баку он недавно. И никого из тех, кто мог бы взяться за организацию благотворительного концерта, не знает.

Концерты? Их почти каждый вечер даёт приехавшая на гастроли Вера Фёдоровна Комиссаржевская. Великая актриса и, говорят, чудесный человек. А что, если попробовать уговорить её?

...Красин остановил коляску. На набережной полно народу. Вечер тёплый, лёгкий ветерок приятно овевает лицо, путается в бороде. Солнце садится в море, как в раскалённую докрасна печь. И розовые облака, словно клочки цветной ваты, втягиваются в открытую топку, спеша, толкаясь, оставляя следы на воде и земле.

Красин отослал экипаж. И в нерешительности прохаживается вдоль набережной. Зайти в театр или не заходить?

Билеты давно распроданы, а желающих попасть на выступление Комиссаржевской очень много. И каждый рассчитывает на случай. Наступают друг другу на ноги. Извиняются, шарят глазами в надежде перехватить билетик.

Завсегдатаи сбиваются в кучки. Сплетничают в спину важным господам и дамам, перед которыми тучный швейцар широко распахивает двери.

Леонид Борисович вдруг почувствовал себя студентом. В Петербурге он всегда мечтал проскочить на галёрку.

Какой-то нахал пребольно задел его тростью.

Толпа вдруг отхлынула от подъезда и ринулась к артистическому входу. Приехала Комиссаржевская. Ей галантно помогает выйти из экипажа какой-то военный. Красин невольно подался вперёд. Это не просто военный, это жандармский полковник! Батюшки, да ведь это сам Порошин — начальник губернского жандармского управления. Теперь он припоминает, кто-то говорил, что начальник местных жандармов без ума от актрисы, ходит за ней по пятам, не пропускает ни одного выступления.

А не напрасно ли вы, Леонид Борисович, истратили время?

Через несколько дней Красин снова вспомнил об актрисе. Вернее, о ней вспомнил заехавший в Баку член Тифлисского комитета РСДРП. Он знаком с Комиссаржевской, рад её повидать. Товарищ из Тифлиса сообщил Красину, что знаменитая артистка давала в его городе в пользу социал-демократов концерт.

Красин твёрдо решил встретиться с Комиссаржевской, гость из Тифлиса обещал представить его великой актрисе. Обещал и внезапно уехал. А гастроли подходили к концу.

Ну, что для Комиссаржевской какой-то там инженер Красин? Вера Фёдоровна, пожалуй, и выставит. Что ей сказать, как ей сказать, чтобы она уверовала в необходимость этого концерта? Концерта для богачей, иначе не стоит и огород городить.

Вспомнилось старое и золотое правило — чем дороже билеты, тем больше соберётся народу.

И вот ещё что — нельзя давать концерт в помещении театра, театральные акулы проглотят весь сбор.

Да, многое нужно объяснить актрисе, после того как она согласится на встречу с инженером Красиным.

С такими мыслями Леонид Борисович ехал к гостинице, служившей пристанищем Комиссаржевской.

Шёл десятый час вечера — время позднее для визитов, но Леонид Борисович учёл, что актриса только-только вернулась из театра и, вероятно, ещё не садилась за поздний ужин.

Портье повидал господ и умеет отличить подлинники от подделок. Как бы там ни пыжились всевозможные молодые франты, с небрежным видом заходящие в ресторан, портье знает — у них за душой ни копейки. И если «метр» их не выставляет — его дело, но у портье для таких субъектов свободных номеров нет.

Этот молодой мужчина подкатил в коляске, лошади — загляденье, таких напрокат не возьмёшь. Держится в меру надменно, с чувством собственного достоинства, не перебарщивает. Настоящий барин.

Как приятно остаться одной после спектакля. В тишине сбросить туфли и забраться с ногами на софу. Время уже позднее, но Комиссаржевская всё равно не уснёт, пока не уляжется волнение. И так всегда после спектакля. Усталость придёт потом. А сейчас не хочется ни о чём думать. Ни радоваться, ни огорчаться. Только слушать, как крадётся южная ночь.

Тишина. Она может быть и страшной. Тишина в зале — триумф или полный провал, победа или поражение. Всё зависит от того, как долго она продлится и чем закончится, взрывом ли аплодисментов или гневной тишиной.

Сейчас она ласковая, напевная...

Часы медленно отбивают десять.

Вере Фёдоровне хочется встать, подойти к окну. И долго-долго смотреть на море. Оно сегодня спокойное, плещется где-то тут, недалеко. На вечернюю прогулку вышла луна.

Артистка устало закрывает глаза. Она уже не слышит моря, только часы отсчитывают секунды.

Ей показалось, что она уснула. Но в перестук маятника вплелись неритмичные удары.

Комиссаржевская открыла глаза. Слышно, кто-то почтительно, но настойчиво стучит в дверь.

Портье молча протянул визитную карточку.

Вере Фёдоровне хотелось выругать этого вышколенного лакея. Сегодня она уже никого не желает видеть. Ей так хорошо одной.

Портье бесшумно прикрыл дверь.

Но актрисе показалось, что он унёс тишину. И луна забежала за облако. И море отозвалось жалобным стоном корабельного ревуна.

Комиссаржевская позвонила.

Портье появился незамедлительно.

— Просите!..

В номер вошёл мужчина. Наверное, нужно встать. Спросить, чем она обязана столь позднему визиту.