Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 10)
Теодолит! Он тогда помог. А кто поможет ему сейчас?
Пригороды Гельсингфорса. Велосипед теперь не нужен. Отслужил свою службу. В городе у Леонида Борисовича явка на квартиру Смирнова, лектора русского языка при Финляндском университете. Это центральный большевистский явочный пункт в Гельсингфорсе. Через него прошло множество партийной публики, направляющейся в Россию и за границу. Здесь и Владимир Ильич останавливался.
Красин едва доплёлся до дома, где живёт Смирнов. По старой привычке подпольщика всё время осматривался, не тянется ли за ним хвост. Нет, всё как будто благополучно...
Пароль. Отзыв... И Леонид Борисович снова под крышей.
Можно немного отдышаться от велосипедной гонки, от напряжения этих последних дней.
Но Смирнов выглядит встревоженным. Кажется, и здесь не отдохнёшь перед последним броском через границу.
— Царские шпики что-то стали усиленно интересоваться моей особой. Я вижу их на улице у дома. Они следят за университетской русской библиотекой, где я служу, ходят за мной по пятам... Не хочу, дорогой Никитич, подвергать вас риску... Есть совершенно «чистая» явка у доктора Гюллинга. Вы знаете его. К нему мы немедленно и отправимся.
Доктор Гюллинг и его семья — милые, заботливые хозяева. Здесь действительно можно дождаться парохода. Времени свободного много, но показываться без надобности в городе — значит испытывать судьбу. Но есть дела неотложные.
Леонид Борисович заказывает телефонный разговор с дачей «Берго». Это неподалёку от границы Финляндии и России. Там сейчас живёт семья Буренина. Необходимо сообщить своему ближайшему помощнику, а через него и всем, кому следует, что всё пока благополучно. И скоро Никитич покинет Суоми. Во всяком случае он надеется на это.
К телефону подошла сестра Буренина. Ей хорошо знаком голос Красина.
— Звонит... «Николай Николаевич»! Очень извиняюсь, что не могу лично приехать, так как не один, а незваных гостей привозить не хочу. Передайте привет всей вашей семье. Я уезжаю за границу.
— Спасибо, что позвонили, Николай Николаевич. Счастливого пути. Ваши приветы передам...
В трубке захрипело. Разговор окончен.
Глава третья. «Звери» из Мюнхена
Давно ли колючие метели бросались на угрюмые, озябшие финские берега? Теперь Балтика нежится под ласковыми лучами весеннего солнца. И всё же суровая она, неулыбчивая. Чуть «светило» за тучу — Балтика хмурится, того и гляди наскандалит.
Не то что Чёрное море. Или Каспий!
Немного спало нервное напряжение последних недель. Петля сброшена с шеи. Стало легче дышать. Пароход, на который вчера вечером был тайно доставлен Красин, уверенно рассекает свинцовые воды Балтики. Давно скрылись финские берега. Теперь беглец вне досягаемости царской охранки. Пароход идёт в Штеттин, в Германию...
Леонид Борисович в шезлонге на палубе. Смотрит отсутствующим взглядом на бескрайнюю водную равнину. А мысли его далеко, далеко. И видятся ему берега иного моря...
...Восемь лет минуло с тех пор, когда он, только что получивший диплом, по приглашению инженера Классона приехал в Баку. До этого Красин бывал и на Чёрном, и на Балтийском морях, не раз отваживался купаться в ледяном Байкале. Но Каспий поразил. Его красота скупая. Её нужно разглядеть. Чёрное море — франтиха, все прелести напоказ. Каспий — скромен в тихую погоду, а когда забушует, разгневается, тогда беда, в гневе он выворачивается наизнанку, волна о дно скребётся.
Баиловский мыс, на котором акционерная компания «Электросила» задумала построить электрическую станцию для нефтяных промыслов, только слегка вдавался в море, округляя бухту, на берегу которой стоит Баку. В бухте вода грязная, пахнет нефтью, дохлятиной. А как спустишься с Баиловской горы к окончанию мыса — будто на другое море попал, — вода чистая, видно, как мелкая рябь разрисовывает дно мраморными узорами. Лёгкими, изменчивыми.
Даже жалко было в эту воду сбрасывать землю. Но пришлось. Почти под основание срыли гору и на несколько десятков метров удлинили Баиловский мыс. А когда потревоженное море вновь успокоилось, осела муть, к мысу стали подходить рыбы. Большие рыбы. Они удивлённо оплывали новый берег, как бы спрашивая — откуда он взялся, ведь раньше тут было открытое море?..
...Снова выглянуло солнце, тучи с Балтики переместились на восток, в Россию. Вновь палуба парохода заполнилась пассажирами. Беззаботные, только что плотно пообедавшие и слегка захмелевшие от вина и моря, они весело смеются, бродят вдоль борта, собираются группами. Красин, думая о своём, машинально отмечает про себя — вот прошёл англичанин, суховат, в штатском, а чувствуется выправка военного. А эта дама определённо фламандка, прямо с картины Рубенса, пышна, красна, улыбается во весь рот. Русские, датчане, финны, шведы и даже смуглый грек.
А ведь он встречал где-то этого грека. Или для русского глаза все южане на одно лицо? Нет, определённо, он его где-то видел.
Леонид Борисович знает, что теперь ему по старой привычке подпольщика этот грек не даст покоя, пока не вспомнит, где он ему попадался.
В Крыму? Нет. Наверное, в Баку. В городе было много греков, персов, армян. Да и на строительстве электростанции у него работала разноязычная публика. Кого только не было.
А... вот и вспомнил! Нет, он с этим господином никогда не встречался, но с очень схожим и, чем чёрт не шутит, — братом его, может быть, он имел удовольствие видеться довольно часто.
Кто-то тихонько дотронулся до плеча.
Красин обернулся.
— А, это вы, Иван Васильевич!.. Что скажете, мой верный страж?
— Леонид Борисович, сколько раз я просил вас — называйте меня просто Ваней, молод я ещё, чтобы меня величали на «вы», да и по батюшке.
— Ладно, ладно, запомню!..
— Что-то вы присматриваетесь вон к тому, в котелке, похоже, армянину...
— Нет, Ваня, это грек.
— Вы его знаете?
— Его нет, но очень похожего на него когда-то знал.
— Уж не «паук» ли?
— Нет, Ванюша, хотя тот, знакомый, служил почти «по паучьему» ведомству.
— Это как же?
— В Баку, Ванюша, из-за границы, от Ленина приходила к нам разная литература. Тебе тогда ещё лет 12–15 было, ты не помнишь газету «Искра». Знаменитая была газета, на всю рабочую Россию, да что Россию!
— Я слышал, Леонид Борисович, мне батька рассказывал, он эту газету очень уважал.
— Так вот, получали мы её самыми различными способами. Едет кто-либо из-за границы, ему чемоданчик вручат. Неказистый, зато с секретом — в чемодане двойное дно, там — «Искра». Сотни три экземпляров помещалось, газета печаталась на очень тонкой бумаге. Или склеивали из газет круглую коробку, в неё дамскую шляпку. А в России коробку в тёплой воде размочат, газеты отделят, высушат, ну и переправят куда следует. На лошадях через Персию везли. Нас поэтому в редакции «Искры» «конягами» величали.
А с греком я познакомился на бакинской таможне. Приходилось ездить туда за посылками, прибывающими из-за границы. Конечно, рискованное это было предприятие, да без риска в нашем деле и шагу не ступишь. Я тогда в Баку строил электростанцию. Положение видное, главный инженер, один из директоров общества «Электросила». И жил под своей фамилией. У меня на строительстве работали почти все члены Бакинского комитета РСДРП. А вот послать на таможню за посылками было некого. Дворника или сторожа не пошлёшь. Хотя они были нашими партийными работниками, но жили по чужим паспортам. А на таможне сидели доки по паспортной части, «липой» их не проведёшь, это не полицейские ротозеи.
Вот и ездил. Помню, как-то раз получаю извещение — прибыл альбом из Мюнхена. Жарища стояла адская, на строительстве два-три человека копошатся, остальные сбежали к морю, купаются. Подали мне коляску. Нужно было дворника Дандурова предупредить, что уезжаю на таможню. Мало ли что, а вдруг нагрянут на станцию с обыском. Дандуров знал, где хранится литература, шрифт для типографии, знал он, и как зажигаются нефтяные форсунки. Зажжёшь её около входа в хранилище — ну и не пробраться фараонам. Так вот — жарко, нет сил идти искать Дандурова. А тут попался мне на глаза мальчишка, Ибрагимка, сын другого сторожа. Я ему и говорю — найди Дандурова, скажи, что я на таможню поехал. А Ибрагим стоит и смотрит на меня испуганными глазами. Только потом я узнал, что прибежал Ибрагимка к Дандурову, чуть не плачет — начальник, говорит, к кровопийцам поехал. Долго Дандурову пришлось расспрашивать, пока он не допытался, что я на таможне. Оказывается, он сам рассказывал Ибрагимке «страшные сказки» про шайтана, Нептуна, вурдалаков, ну и таможенников приплёл — кровопийцами назвал. А мальчишка запомнил.
Кое-как добрался я до таможни, семь потов сошло. Захожу, а в комнате досмотра пусто, только пыль вьётся в солнечных лучах.
Позвал. Никто не отвечает. Ещё раз крикнул. Смотрю, из-за прилавка будто тыква показалась. Потом огромный нос. А глаза, видно, заросли бровищами. Этот чиновник — грек, как две капли на того вон похож. Сомлел на жаре и спросонок ничего понять не может. Взял квитанцию и, покачиваясь, побрёл за посылкой. Приносит и суёт мне какой-то здоровенный альбом. Технические альбомы с чертежами я из-за границы получал часто. Да не из Мюнхена. Ну, думаю, спутал «кровопийца» со сна.
Открыл альбом — хоть плачь, какие-то рисунки зверей. Да такие плохие, что и смотреть не хочется. А грек тоже свой нос сунул, сон с него слетел. Посмеивается. Он, каналья, знал, что я инженер, строитель электростанции, и вдруг альбом с тиграми и крокодилами.