Вадим Пеунов – Об исполнении доложить (страница 51)

Калитка подалась. На улицу вышел человек в тяжелом длинном плаще. Затем еще один. Они направились в противоположную от Сомова сторону, как раз к поджидавшей их засаде.

Нетерпение заставляло нервничать. «Что там у наших?» Тихо на темной улице, лишь шуршит мелкий дождь по крышам и тротуарам, по голым деревьям, по спинам ссутулившихся людей.

И вот — наконец-то! В тупике три раза блеснул фонарик: «Все в порядке». Затем появились два «патруля». Вначале один поднял руку, затем второй.

— Наши! — хрипловато, с натугой прошептал Леша Соловей.

Николай Лаврентьевич понял, что паренек волнуется не меньше его самого.

Одним духом перемахнули улицу и очутились возле высоких тесовых ворот.

Двум переодетым в немецкие плащи партизанам и Сомову с Лешей предстояло проникнуть во двор.

Леша постучал ногой в ворота. Потом еще раз.

Заворчал, видимо, ругаясь, часовой по ту сторону забора, приоткрылась калитка. Один из «патрулей» схватил часового за грудки и рывком вытащил на улицу. Тот успел только натужно кхекнуть. С часового сняли плащ. Его надел Сомов.

Перешагнув высокий порожек, Николай Лаврентьевич очутился в собственном дворе. Здесь, кажется, ничего не изменилось. Впечатление такое, будто вернулся домой после утомительной поездки по району. Вот сейчас заворчит пес, залает, но, узнав хозяина, радостно заскулит. Николай Лаврентьевич осторожно вставит ключ в двери, повернет его…

Но не было в будке мохнатого пса, не было и ключа в кармане.

«Надо проникнуть в дом».

— С чердака в кухню есть ход.

Леша Соловей снял с себя фуфайку. Парабеллум — в карман, автомат — через плечо.

Один из партизан нагнулся. Леша взобрался ему на спину, уцепился за крышу, подтянулся и… растворился во тьме.

Прижались партизаны к дверям. Слушают. Вот что-то зашелестело внутри. Это Леша Соловей поднял крючок. Хотел открыть дверь потихоньку, но она набухла и не поддавалась. Довелось приложить усилие. Мокрое дерево зачавкало.

Мгновение спустя в коридоре, ведущем на веранду, блеснул луч карманного фонарика, и кто-то испуганно заорал:

— Вас волен зи?

Сомов видел, как навстречу лучу, головой вперед, ринулся Леша Соловей, стоявший к немцу ближе всех. Он, видимо, ударил в живот перепуганного фашиста, так как тот вскрикнул от боли и выстрелил.

Двое барахтались во тьме. На них навалились еще двое. Немец был в ночной рубашке, это хоть чуть-чуть помогало ориентироваться. Николай Лаврентьевич старался нащупать и выкрутить руку с пистолетом. Но отчаяние придавало фашисту силы: он стрелял и стрелял. Кто-то из партизан ударил его по голове автоматом. Немец притих.

— Уносите! Быстро! — приказал Николай Лаврентьевич. — Мы обыщем квартиру.

Луч фонарика заметался по мебели.

«Где документы?»

В гостиной на диване кто-то только что спал: одеяло откинуто, подушка смята.

На улице поднялась стрельба. Грохнул взрыв.

— Наши с немцами!

А несгораемый шкаф густой тенью чернел в углу. Он хранил какие-то важные секреты.

— Леша! Во двор, прикрой, а я тут с сейфом разделаюсь.

— Надо уходить! — выкрикнул паренек. — Главного взяли.

— Прикрой! — гневно крикнул Сомов.

У него при себе были две гранаты. Нашел в кладовке на привычном месте веревку. Связал гранаты, прицепил их к ручке сейфа. Натянул веревку, отошел в соседнюю комнату и… дернул. Почти тут же на него опрокинулся мир. В глазах поплыло, замелькали какие-то черные точки…

О результатах этой операции я узнал на следующий день из шифровки, которую передал Истомин: «Фон Креслер взят. Укрыт надежно. Во время операции погиб Сомов. Трое раненых, один — тяжело».

Николая Лаврентьевича было жаль. Прямодушный, откровенный человек. Мне нравилась его пристрастность, его увлеченность делом.

Фон Креслера надо было срочно вывозить из партизанского района. Доктор-барон, нити от которого тянулись к центру германской разведки, был крупной птицей. И я опасался, что ради него немцы немедленно начнут большую карательную операцию.

Мы выслали самолет, но он до места назначения не добрался. Положение в карауловском отряде в это время сложилось тяжелое. Днем над районом его действий патрулировали «мессершмитты», постоянно вели воздушную разведку «рамы», как наши называли двухфюзеляжные самолеты-корректировщики.

Истомин предупредил, что немцы мобилизуют для большой карательной операции почти все полицейские силы округа.

Яковлев во время каждой связи просил самолет для пленного. Однако и второй По-2 не прибыл к месту назначения. Немцы бдительно охраняли светловское небо.

От Истомина пришло второе сообщение: «Сомов жив. Оглушенный взрывом, попал в плен».

Какая это была весть — радостная или печальная? Жив. Что ждет его впереди?

Николай Лаврентьевич воспринимал происходящее с ним, как дурной сон: хочет человек проснуться, но не может. Его обливали водой. Перевязывали голову. Куда-то несли. Те, кто проделывал это, были тенями из потустороннего мира. Он чувствовал их присутствие, слышал гортанную непонятную речь, но не видел.

Сознание возвращалось медленно и трудно. Он ощутил мокрый холодок. Долго мучил озноб: жестокий, неумолимый. Но вот начал доходить смысл слов.

— Жив! — сказал кто-то удовлетворенно. — Врача! — и добавил что-то по-немецки.

Николай Лаврентьевич открыл глаза и увидел человека в белом халате, накинутом на плечи.

— Ну, здравствуйте, уважаемый! — с нотками торжества проговорил тот. — С кем имею честь разговаривать? Уж не с самим ли товарищем Карауловым? Ничего не скажешь, операция дерзкая, смелая.

«В плену», — осознал Сомов, но острой жалости к себе не испытал.

— Надеюсь, легкая контузия не лишила вас дара речи, — напомнил о себе человек в белом халате.

У него были серые насмешливые глаза.

— Должен сразу предупредить вас, Иван Евдокимович, — заговорил он, — ваша личная судьба будет в значительной мере зависеть от судьбы одного из наших сотрудников. Надеюсь, вы понимаете, о ком я говорю?

«Успели! Спрятали фон Креслера!» Эта мысль принесла Сомову облегчение.

— Город оцеплен. — продолжал немец, поправляя сползавший с плеч халат, который прикрывал мундир офицера. — Мы прочешем каждую улицу, каждый дом и найдем того, кого похитили ваши люди. Но в этой передряге он может пострадать, что крайне нежелательно. Вот я и предлагаю найти приемлемое решение и для вас, и для нас.

Вежливый немец просил, он признавал свое бессилие перед лежавшим в кровати раненым и контуженым человеком. Николай Лаврентьевич вдруг почувствовал себя не пленным, а победителем. Да, он выиграл сражение, важное сражение за будущее.

— Вы улыбаетесь? — удивился офицер, заметив возбужденное состояние пленного. — Уважаемый товарищ Караулов, давайте поговорим, как два разведчика. Я восхищаюсь вашим мужеством, но согласитесь, что на этот раз вам не повезло.

— У меня еще все впереди, — прохрипел Сомов, подумав: «Меня приняли за Ивана Евдокимовича».

Немец сокрушенно покачал головой.

— Великий русский оптимизм, игнорирующий любые обстоятельства! Впрочем, у каждого народа есть свои странности. — Офицер достал из кармана брюк тяжелый серебряный портсигар, раскрыл и протянул его Сомову. — Угощайтесь.

— Я не курю, — презрительно отказался Сомов.

— Может, в этом вы по-своему и правы, — согласился с ним офицер.

Вспыхнул фитилек зажигалки. Задымилась сигарета. Офицер выпустил струйку дыма. А Сомов, глядя на нее, подумал, что весь этот разговор с ним ведут впустую.

— Иван Евдокимович, а с какой стати пришла вам в голову идея посетить домик бывшего председателя райисполкома?

— Искали его ночные тапочки, — ответил Николай Лаврентьевич, довольный, что может на иронию офицера ответить более злой иронией.

— Вы — шутник. Но, как гласит русская пословица: «Смеется тот, кто смеется последним», — а содержимое сейфа, за которым вы охотились, цело и невредимо.

— Ничего, фон Креслер в штабе армии расскажет гораздо больше, чем сейф, — торжествовал Сомов.

Как при этих словах встрепенулся офицер! Захлебнулся дымом, раскашлялся.

— Берегите свое здоровье, бросьте курить, — посоветовал Николай Лаврентьевич.

И офицер послушно тут же загасил о ножку табуретки сигарету.