Вадим Пеунов – Об исполнении доложить (страница 53)

А он жмется к стенке. В руках немецкий автомат. Молчит. Потом сипловато прохрипел:

— Чужие есть?

— Теперь все чужие! — ответил Григорий Данилович. Он уже не раз видел таких, разуверившихся во всем бывших окруженцев.

Пришелец прошмыгнул в коридор и только там зашептал:

— Вы Григорий Данилович? Я вас сразу узнал. Вот таким мне Николай Лаврентьевич и обрисовал вас.

— Какой Николай Лаврентьевич? — насторожился Григорий Данилович. Доверчивый в прошлом, он уже научился сомневаться.

Гость, не выпуская из рук автомата, долго рылся за подкладкой старенькой шинели, наконец вытащил какой-то сверток.

— Тут фотография… Я должен был попасть в Куйбышев… Николай Лаврентьевич попросил разыскать там жену и сына. Но по дороге на Ростов нашу машину разбомбило, шофер сбежал. А меня ранило.

Григорий Данилович пригласил ночного пришельца в дом. Тот присел возле теплой печки да сразу и уснул, прижав к груди автомат. Он даже не успел передать хозяину дома сверток с документами.

Гость спал долго: остаток ночи и весь следующий день.

Григорий Данилович вызвал Марфу.

— Что с ним делать? Какие-то документы в узелке. Посмотреть бы, да неудобно.

Марфа оказалась не столь щепетильной, она забрала из рук спящего сверток.

Удостоверение сотрудника «Правды», партийный билет, какие-то письма… Все на имя Ярослава Игнатьевича Никитина. А в обрывке газеты фотокарточка Оксаны. «Оксане и моему маленькому сынуле от папки. Вспоминайте, как мы были вместе».

— Бедолага! Что ему довелось перенести, пока сюда добрался, — вздохнула Марфа. — А спит-то как!

Зашел разговор, как быть с гостем, когда он проснется. Григорий Данилович, надеясь на неприкосновенность больницы, предложил временно оставить Никитина у себя.

Марфа запротестовала:

— Немец — он не дурак, пятеро лежало, а тут — шестой объявился. Мужик. И не из сельских. Его заберут, и вам несдобровать.

— Шел к нам, надеялся и верил, что люди помогут, — тужил Григорий Данилович.

Никитин проснулся поздно вечером, проспав без малого сутки. Вначале он даже испугался. Начал шарить вокруг себя, отыскивая автомат, рванулся было к двери, но потом виновато улыбнулся:

— Простите… Так уж изверился… Хороших, честных людей на нашей земле много, но одна сволочь может столько зла принести, что потом и сто друзей не исправят.

Ярослав Игнатьевич рассказал о своих мытарствах.

После того как райкомовскую полуторку разбило снарядом, а его ранило в плечо, шофер сбежал, и пришлось пробираться к своим одному. Тут начала гноиться рана, поднялась температура, он понял, что без операции не обойтись. Может, и умер бы от заражения крови или от гангрены, но, как говорят, не было бы счастья, так несчастье помогло. Пробивалось к фронту человек пять наших, с ними оказался врач. Он и сделал операцию. А через неделю после того, как у Ярослава Игнатьевича дела пошли на поправку, все вместе решили попытаться перейти фронт. Попытка не удалась, четверо погибли, остались Никитин и врач.

— Я тогда понял, что в районе Миуса нам не пробиться, и предложил врачу вернуться назад. Я знал, что Николай Лаврентьевич вместе с Карауловым возглавляют подполье. Но врач хотел во что бы то ни стало перейти фронт. И наши пути с ним разошлись.

Выслушав исповедь гостя, Григорий Данилович встревожился:

— Как же ваша рана? Разрешите, взгляну.

Никитин разделся.

Сухопалые маленькие ручки Григория Даниловича внимательно ощупали его плечо.

— Вашу рану, батенька, заштопал великий мастер. Даже красиво.

Стемнело. В больницу к брату пробрался Петр Терещенко. При виде изуродованного лица этого плечистого, жилистого человека Никитин невольно вздрогнул.

— Где это вас так угораздило? На фронте?

— Несчастный случай, — прошамкал Петр Данилович, которому было трудно говорить.

Решили, что Марфа оборудует у себя тайничок и заберет корреспондента, а пока он пересидит в больнице.

Петр Терещенко вернулся за Никитиным уже перед рассветом. Григорий Данилович извлек из-под кухонного столика-шкафчика никитинский автомат с двумя запасными рожками.

— На-ка, а я покличу Ярослава Игнатьевича. В моем кабинете мерзнет.

В это время в наружную дверь резко забухали прикладом.

— Григорий Данилович, Григорий Данилович, — испуганно окликнул под окнами, прикрытыми ставнями, староста Тарас Плетень. — Тут к тебе с… проверкой…

— Не открывай! Я их — из автомата! — прохрипел Петр Терещенко.

— Люди у меня, всех погубишь, — возразил старший брат. — В подвал! — приказал он. — На пищеблок. Там спрячешься. И Никитина захвати.

Но Ярослава Игнатьевича в кабинете главврача уже не было. Только куча одеял.

«Услыхал шум, скрылся! — понял Петр. — Но куда?»

Он обежал весь этаж. Спустился в подвал.

Немецкий офицер с солдатами обошел больницу и в кабинете главврача увидел неубранную постель. Пощупал ее.

— А кто спал здесь? Постель еще не успела остыть.

Привели связанного Никитина. Он был в валенках, в полушубке. Полушубок порван. Волосы у Ярослава Игнатьевича всклокочены: сопротивлялся.

— Ну что ж, уважаемый Николай Лаврентьевич Сомов, здравствуйте, — насмешливо заговорил холеный офицер. — Как говорят, не гора к Магомету, так Магомет к горе. Вы искали со мною встречи, вот я и пришел! — Он, довольный, расхохотался. — Майор фон Креслер! — и прищелкнул каблуками.

Потом сказал что-то по-немецки, и двое дюжих молодцов в черной униформе скрутили руки Григорию Даниловичу.

Вошел староста Тарас Плетень. Бледный, весь трясется, зуб на зуб не попадет.

— Вот что водится в твоем селе? — показал офицер на Никитина.

От страха Плетень залопотал:

— Это не ивановский, я не знаю его.

Офицер кивнул, один из солдат наотмашь ударил старосту.

— Пытаешься спасти коммуниста Сомова? Ты бы лучше подумал о своей жизни.

Старосту безжалостно избили и, связав, поволокли во двор. Он, видимо, решив, что его хотят расстрелять, благим матом заорал:

— Я обознался малость, господин майор, не признал. Небритый и такой… Сомов он, Сомов!

Истошный крик Плетня услышал Петр Данилович. Он вылез из-за котла, стал к окну, которое было на уровне земли.

Гестаповцы вывели Никитина и Григория Даниловича, потащили к крытой машине, стоявшей рядом.

Петр Терещенко поймал на мушку карателя, державшего брата. Палец нажал спусковой крючок помимо его воли. Гестаповец сразу огруз и рухнул на землю.

Фашисты открыли по низкому окну огонь. Петр Данилович понял, что они сейчас ворвутся в больницу, постараются захватить его в подвале. Решил опередить, поспешил к двери.

А кованые сапоги уже гремели в конце коридора. Бегут, светят фонариками. Пятеро. Петр Данилович расстрелял их в упор. Быстро собрал автоматы убитых и вернулся. Захлопнул железную дверь, повернул тяжелый запор. Наглухо.

«Три окна — два надо забаррикадировать», — мелькнула у него мысль.

Подтащил ящики, на них взвалил чугунный котел. Загородил и второе окно, приготовился к бою.

Ни немцев, ни полицейских в поле его зрения не было. Попрятались, только машина — темным силуэтом. «Их машина!»

Он дал очередь по скатам, по бензобаку.

Петр Данилович понимал, что этого боя ему не выиграть. Есть гарнизон — человек сорок. Есть полицейские… Но до каких же пор можно сусликом сидеть в норе?.. За брата Григория, за корреспондента, за больных женщин… Девятерых уложил — мало. Еще и за самого себя надо…