Вадим Панов – Поводыри на распутье (страница 79)

Без холодно улыбнулся, поднялся на ноги, медленно обошел стол, приблизился к Илье и неожиданно ударил его по лицу. Даже не ударил — скользнул острыми, наверняка имплантированными ногтями, оставив на щеке Дементьева три длинные царапины.

Илья не шелохнулся.

И не только потому, что был привязан к стулу. Он впал в самый настоящий ступор.

— Не следует меня перебивать, — мягко произнес дознаватель.

Оглушенный Дементьев не ответил.

Мир рушился. Мир, выстроенный с таким трудом, распадался на глазах. Теплый, уютный, перспективный мир.

Илья уходил от лучших полицейских мира, он обвел вокруг пальца китайцев, он сумел убедить всех в смерти Чайки — великого ломщика, много лет наводившего ужас на транснациональные корпорации, в своей смерти. Он совершил невозможное — спрятался в обществе доступной информации и тотальной слежки. И теперь теряет все.

Из-за каких-то ублюдков, решивших разгромить пару лавок.

— При тебе обнаружили «раллер», — произнес вернувшийся за стол дознаватель. — Твой?

Ему пришлось повторить вопрос, прежде чем слова дошли до сознания оглушенного Ильи.

— Твой?

— Разве их запретили?

— Нет, — согласился без, — не запретили. Но мне интересно, откуда у нищего студента из России такая дорогая игрушка?

— Купил по дешевке.

— У кого?

— На Болоте. У парня на рынке.

— «Раллер» чист, — не стал скрывать дознаватель. — Ни одной запрещенной программы. И его код не засветился ни в одной сетевой ломке.

— Видите, я честный человек. — Илья нашел в себе силы улыбнуться.

— Или опытный.

— Честный!

— Но, к сожалению, убийца.

— Не смейте так говорить!

На этот раз дознаватель не стал бить Дементьева, хотя вновь подошел к нему. Постоял, разглядывая замершего в ожидании удара Илью, потом взял со стола упаковку влажных салфеток, вытащил верхнюю и аккуратно протер царапины на щеке арестованного.

— Пойми, парень, если ты ломщик, мы сможем договориться. — Тон стал добродушным. — Мы ищем организаторов бунта. Ты, судя по всему, мелкая сошка. Скажи, на кого работал, что делал, и я подумаю, как помочь снять с тебя обвинение в убийстве.

— Вы сфабриковали дело, — устало произнес Дементьев.

— Ты над моим предложением думай, — посоветовал без, — а не сочиняй всякую ерунду.

Дознаватель не понимал, почему ему запретили применять развязывающие язык препараты. Узнали бы все за минуты. Но приказ был четким: только силовое воздействие, и то очень аккуратное. Никакой химии. Боятся повредить ему голову? Похоже на то. Но почему? Что может быть ценного в голове мелкого ломщика? Тем не менее распоряжение пришло с самого верха, и нарушать его без не собирался.

— Ну что, говорить будешь?

— Не стал.

— Химию использовали? — уточнил Мишенька.

— Вы ведь запретили.

Щеглов кивнул. И тут же поинтересовался:

— По голове били?

— Только по лицу. — Дознаватель поерзал под неподвижным взглядом Мишеньки и уточнил: — Не сильно.

— Ему было больно?

— Конечно.

— Очень хорошо. Готовьте дело на… — Щеглов помолчал. — На три года Африки.

Дознаватель удивленно посмотрел на начальника. Не ожидал, что с мелким ломщиком обойдутся настолько круто. Рудники и каменоломни старинного образца. Каторга СБА, предназначенная для неисправимых. Для тех, кого корпорации не желали больше видеть.

— Три года Африки?

Для нормального человека это означало смертный приговор.

— У вас не хватает материалов для обвинения?

Квадратные линзы очков блеснули безжизненным светом. Дознаватель знал, что глаза у Мишеньки серые, но сейчас их не было видно: они растворились в стекле.

Без сглотнул и, чувствуя, как стекает по спине струйка холодного пота, кивнул:

— Все в порядке, хватает. Я… — Кашлянул. — Я сделал запись убийства. Как вы говорили… и свидетели есть. Для суда вполне…

— Вот и замечательно. — Щеглов растянул губы в вежливой улыбке. — Будем считать, что дело закрыто.

— Надень ожерелье, красавица! — щедро предложил Митроха. — Клянусь, оно тебе пойдет.

— Какая прелесть!

Обнаженная Лика вскочила с кровати, схватила украшение, чмокнула канторщика в щеку и направилась к зеркалу.

— Мит, помоги застегнуть.

— С удовольствием.

Бобры пристроился сзади. Послышалось негромкое хихиканье женщины. Сидящий в кресле Хосе кисло поморщился.

Происходящее раздражало испанца. Его приняли не в гостиной, а в спальне. Причем если небритый канторщик все-таки соизволил прикрыть чресла, натянув шаровары, то Лика демонстративно осталась голой. Не стесняясь, трясла полными грудями и вертела задницей. Хороша супруга, нечего сказать. И ее воркование…

— Дорогой, это настоящие изумруды?

— Разумеется, — подтвердил Митроха.

— И сертификат от ювелирной фирмы есть? — поинтересовался Хосе.

Вопрос остался без ответа.

— Мне кажется, это старинная работа.

— Двадцатый век, милая.

— Осталось от бабушки? — съехидничал испанец.

— Ты мою бабушку не тронь, — рекомендательным тоном произнес Бобры. — Я ее помню — святая женщина.

— Я просто так спросил. Из интереса.

— Просто так в Анклавах даже кошки не родятся, понял? Только за деньги.

— Чего ты грубишь? — нахохлился Родригес.

— Хосе, — лениво произнесла Лика, не отводя глаз от своего отражения в зеркале. — Замолчи, пока ОН тебя не заткнул. Или ты не понимаешь, что здесь тебе Мартин не поможет?

Кошелев остался на первом этаже канторы, в холле, в компании боевиков. Да даже если бы он сидел за дверью, то вряд ли вступился бы. Не тот случай.