Вадим Панов – Кто-то просит прощения (страница 32)
– Нет! – Зебра закричала и открыла глаза. – Нет… пожалуйста, нет.
– Ты бы сменила звонок будильника, – пробурчал лежащий рядом мужчина. – А то как телефон трезвонит.
– Извини… – Девушка вздохнула, стряхивая с себя дурное виденье, а затем прильнула к мужчине всем телом. Она специально ставила будильник на двадцать минут раньше необходимого, потому что знала, что по утрам её мужчина легко возбуждается. Лёгкое движение грудью, напряжёнными сосками… рука скользит по его спине, замирает на шее, мягко спускается на бок… мужчина поворачивается и гладит Зебру по животу. Он тоже знает, что ей нужно, чувствует остатки напряжения, вызванного плохим сном, и нежно ласкает её грудь. Зебра улыбается. Он впивается в её губы, крепко целует, продолжая ласкать рукой, а затем переворачивает на спину.
Зебра запрокидывает руки за голову и улыбается.
Ей хорошо.
Его напор заставляет позабыть обо всём на свете, поднимает на вершину блаженства, где так прекрасно и легко, что не хочется возвращаться в реальность. Где вместо слов – упоительные стоны, а руки дрожат не от страха, а от удовольствия.
И в следующий раз Зебра вспоминает о ночном виденье только через сорок минут.
Он вышел из ванной комнаты, пару мгновений смотрел, как девушка варит в турке кофе, и тихо спросил:
– Опять этот сон?
Он знал, каким будет ответ, но ему было важно его услышать.
– Да, – коротко отозвалась Зебра. Не отвлекаясь от турки.
– Ты принимала успокоительное на ночь?
– Да.
– И что?
– Как обычно: сплю спокойно и крепко, сон вижу во всех деталях, намного отчётливее, чем без таблеток.
– То есть с успокоительным хуже?
– С ним я не просыпаюсь среди ночи.
– То есть лучше?
– Что так, что так… всё равно.
Всё равно плохо.
Он вздохнул, подошёл и поцеловал девушку в шею. И потянул ноздрями острый запах кофе.
– Сейчас… – Зебра наполнила его чашку, вернула турку на плиту, чуть подалась назад, прижимаясь к мужчине спиной, и тихо сказала: – Спасибо, что не бросаешь меня.
Он не стал брать кофе, а двумя руками обхватил девушку, продолжая стоять сзади, прижал к себе крепко, помолчал, а затем прошептал ей на ухо:
– Мы вместе.
Зебра потёрлась щекой о его щёку и рассказала:
– Когда ты рядом, сон приходит намного реже. Честное слово – я давно это заметила. И я не так выматываюсь, когда вижу его. И очень быстро прихожу в себя.
– С моей помощью, – улыбнулся он.
– С твоей помощью, – улыбнулась она. – Когда ты рядом…
И поймала себя на мысли, что готова стоять так вечность: в его объятиях, позабыв обо всём. И улыбнулась этой мысли, потому что в ней было счастье.
С сожалением выскользнула из его объятий, чтобы налить кофе себе, и вздрогнула, услышав неожиданный вопрос:
– Тебе Рина тоже это говорила? – спросил он, сделав маленький глоток обжигающе горячего кофе.
Вздрогнула, но не расплескала и уточнить умудрилась очень ровным, спокойным голосом:
– Что именно?
– О том, что ненавидит.
Зебра вспомнила Рину – на кровати, совсем больную и болезненно злую, вспомнила взгляд её больших и очень живых глаз – злобный, полный ненависти взгляд, вновь поставила турку на плиту, хотя налила всего половину чашки, и ответила:
– Когда мы прощались. – Пауза. – Боюсь, у неё для каждого нашлось плохое слово. – Тихий вздох: – Я её не виню.
Но рука предательски дрожит. На глазах слёзы. И очень-очень хочется, чтобы он обнял. Вот сейчас – обнял и прижал крепко, потому что плохо, плохо, плохо… как после сна, а может, ещё хуже. А он смотрит, потому что не просто так задал вопрос. Он смотрит и думает, что Зебра сильно изменилась, побывав на мысу, а смерть подруги окончательно её добила. Девушка часто плакала, была рассеянна, порой забывала самые простые вещи и говорила, что мыс часто является ей наяву.
Не сам мыс. А то, что там случилось.
И ему было важно знать, способна ли Зебра держать себя в руках. Очень важно.
– Она мне снится, – едва слышно продолжила девушка.
– Рина?
– Да. А тебе?
– Нет, – солгал он. Лгать он умел идеально.
Солгал, потому что не мог сказать Зебре, что Рина снится ему слишком часто. Но не та Рина, которая его ненавидела, не приговорённая к смерти, измученная болью и завистью, излучающая лютую злобу, а другая, настоящая – яркая, смешливая, игривая Рина, которую он любил всей душой. И которую видел, обнимая Зебру. Видел, даже не закрывая глаз. Которую продолжал чувствовать.
Которую продолжал любить.
– Рина снится мне не часто… – продолжила Зебра. – Не так часто, как река, но снится.
– Что в тех снах?
– Она на меня ругается, – честно ответила девушка. – Обычно сон такой: я открываю глаза, а она сидит у изголовья. Вся в чёрном. И в косынке чёрной. И худющая, как тогда, только глаза на месте, не больные глаза, а как тогда… – Зебра помолчала. – Я открываю глаза, потому что она на меня смотрит. Худющая, но не больная, понимаешь? И старая. Я во сне понимаю, что Рина – старая, потому что она начинает меня ругать по-стариковски. Ругать и проклинать за то, что я тебя увела. И за то, что я жива… А потом Рина тянет ко мне руки, чтобы забрать с собой, мне становится страшно – там, во сне – я кричу и прихожу в себя на берегу реки. Я иду в воду. – Девушка смахнула с глаз слезинку. – После таких ночей я просыпаюсь совсем выжатой.
Зебра замолчала, он подошёл и мягко её обнял – заплаканную, дрожащую, немного жалкую, полностью ему доверяющую. Обнял крепко и поцеловал, чувствуя, как она успокаивается в его объятиях.
Он знал, чего она хочет, чего ждёт – что он предложит уехать. Куда угодно, только подальше от города, в котором всё напоминает об их тайне. Зебра никогда об этом не просила, но он слышал её мольбу. И в той беззвучной просьбе было отчаяние, но, сменив небо над головой, Зебра не поменяет душу и, глядя на него, всегда будет видеть то, что случилось на мысу. Боль сидит в ней, а не в Иркутске, и этого не изменить.
Никогда не изменить.
Поэтому общего будущего у них нет.
И ещё он подумал, что если Зебра окончательно сломается, она убьёт его будущее.
В эту ночь Феликс долго не мог заснуть. Ворочался, периодически поругиваясь на едва слышно поскрипывающую кровать, то укутывался в одеяло, то раскрывался, проваливался в короткую дрёму, в которой ему снилось, что он не спит, потом тянулся к лежащим на тумбочке часам, выяснял, что прошло всего пять минут, и снова падал на подушку.
Не спалось.
Но причиной тому было не беспокойство, не тоска, что обуревала его последнее время, не мысли о преступлении, которое случилось на мысу. Ничего из этого, а может – всё вместе. Даже скорее всего – всё вместе.
Феликсу не спалось. И он не понимал почему.
Эмоциональное перевозбуждение на фоне случившегося прошлой ночью видения? Страх увидеть его снова? Нет, не страх – нежелание пережить ещё одно потрясение. Или наоборот – желание, отчаянно-острое, жгучее желание ещё одной встречи?
Когда Криденс была жива, Феликс радовался, видя её во сне, хотя спал, обычно, как бревно, не видя снов. Но в те редкие ночи, когда сны приходили – Феликс видел в них любимую и только её. После смерти Кри являлась ему дважды – в Москве. В подробностях те сны Вербин не помнил, потому что плакал, но точно знал, что в них была она. И вот, вчерашнее видение – назвать его сном у Феликса язык не поворачивался. Именно видение, в котором он был полноправным участником, которое помнил во всех деталях… И которое не хотел пережить вновь. Потому что они с Кри стояли в разных водах. Даже когда она к нему прижималась. Даже когда он слышал её дыхание.
В разных водах.
И разные воды шептали, что он должен отпустить. И Кри шептала, не произнося ни слова. Шептала отчётливо и очень горько. Феликс её слышал, Феликс понимал, что Кри права, во всём права, но не был готов принять, что воды их теперь разные.
И потому не хотел возврата чудесного видения, в котором Кри благодарила его за путешествие на Байкал. И хотел его увидеть, потому что в нём была Кри. Ей здесь было хорошо.
Но она была не с ним.
И ещё Феликс не понимал, откуда могло взяться то видение? Ведь он, в отличие от Криденс, никогда не был ни суеверным, ни особенно верующим. Считал себя прагматичным и был таким. Догадывался, что Криденс будет ему сниться, но не ожидал столь яркого, наполненного символами видения, чётко дающего понять, что в следующий раз они с Кри встретятся не здесь.