Вадим Носоленко – Захребетник – Меж двух эпох (страница 2)
Глава 1. Новосел в деревне
Сосновка… Само название звучало так, будто эта деревня родилась в голове уставшего школьника на уроке географии – того самого, что вечно смотрит в окно, подперев голову рукой, и мысленно складывает незамысловатые слова из облаков. Пейзажи тут были словно открытка из девяностых: покосившиеся избушки, подпертые не столько бревнами, сколько отчаянной надеждой их обитателей на лучшую жизнь; петухи, которые орали так истошно, будто им платили за переработку по двойному тарифу; стадо флегматичных коров, методично пережевывающих не столько траву, сколько вселенскую скуку вместе с ней.
Местные жители, казалось, знали лишь два состояния: «спать» и «проснуться, чтобы приготовиться ко сну». Время в Сосновке давно перестало быть непрерывным потоком – оно густело и превращалось в бесконечную череду одинаковых дней, когда каждое утро встречалось разочарованным вздохом: «Опять вторник…» Даже если на календаре значилась пятница.
Такой представала Сосновка для любого случайного путника. Идиллия сельской глубинки, хранилище застывшего безвременья, место, откуда давно исчезли мечты о большой и бурной жизни. Та самая деревня, которую выставляют на картинках к статьям о вымирающей русской глубинке. Но, как известно, любая идиллия – лишь поверхность, скрывающая бездну тайн.
И однажды в это царство вечного «опять вторник» ввалился Паша – городской франт с прической «я только что встал, но потратил на укладку час» и в кроссовках, стоивших дороже, чем корова Зорька вместе с приплодом за три года. Он приехал сюда, как Наполеон на Эльбу – с той лишь разницей, что вместо планов мести и воспоминаний о былом величии у него был айфон последней модели и твердая уверенность, что выжить без кофе с овсяным молоком физически невозможно.
– Где тут у вас кнопка «сложность уровня»?! – недоуменно бормотал Паша, тыча пальцем в покосившийся курятник, принятый им за местный аттракцион для экстремалов.
По пыльной просёлочной дороге, изнывающей под знойным летним солнцем, медленно полз автобус – старый, потрёпанный жизнью настолько, что казалось, будто он давно заслуживает почётного места на автомобильном кладбище. Его двигатель тарахтел с прерывистым надрывом, словно пытаясь вспомнить, как это – работать без перебоев, а из-под колёс вздымались клубы рыжей пыли, которые, не спеша, оседали на обочине, превращая и без того выцветшую траву в мохнатые рыжие сосульки.
Казалось, сам воздух здесь был пропитан терпением и лёгкой грустью – теми самыми чувствами, что копятся в людях годами, медленно превращаясь в стойкое жизненное кредо: «Переждем и это».
Внутри автобуса царила особая атмосфера, которую местный краевед обязательно назвал бы «аутентичным деревенским колоритом», если бы не всепроникающий запах бензина, смешанный с потом и какими-то неопознанными деревенскими ароматами. Сквозь грязные, заляпанные окна, давно потерявшие надежду когда-нибудь познать радость мытья, виднелись бескрайние поля, усыпанные полевыми цветами, которые, похоже, не имели ни малейшего понятия о том, что их красота кому-то важна. Они росли сами по себе, для себя, не нуждаясь в человеческом восхищении.
Пассажиры, словно марионетки с истрепавшимися нитями, синхронно подпрыгивали на скрипучих сиденьях, обитых выцветшей тканью с дырами, имевшими, судя по их солидным размерам, собственную богатую историю и не одно поколение пассажиров, оставивших в них свой след. Некоторые сиденья были продавлены настолько основательно, что казалось, ещё один прыжок – и они окончательно сдадутся, признав поражение в неравной борьбе с человеческими задницами.
Паша, тридцатилетний городской житель, щеголеватый и дорого одетый не по местным меркам, сидел у окна и рассеянно ковырял пальцем одну из дыр в обивке переднего сиденья. Ему казалось, что эта дырка – своеобразный символ всей его поездки: кто-то уже тыкал в неё до него, и кто-то, несомненно, будет тыкать после. Всё идёт по кругу, и нет в этом никакой новизны, только бесконечная череда повторений.
Рядом с ним разворачивался самобытный мини-спектакль деревенской жизни. Старичок лет семидесяти, с седой козлиной бородкой, торчащей вперед, как будто она имела собственные амбиции, и гитарой, из которой торчали всего пять струн (шестая, видимо, давно сбежала в поисках лучшей доли), наигрывал нечто, напоминающее мелодию, и напевал тоненьким голосом, похожим на кудахтанье престарелой наседки. Его песня была настолько затянутой, что даже куры, будь они пассажирами автобуса, непременно позавидовали бы её продолжительности.
Старичок был худощав, с узловатыми руками, которые цепко, но с явным артритным дрожанием держали гриф гитары. Его пальцы, тонкие и гибкие, как куриные лапки, порхали по струнам, выписывая простенькие аккорды – иногда попадая в музыкальные ноты, а иногда явно промахиваясь мимо них. Каждый раз, когда он фальшивил или заплетался в песне, старик хитро улыбался, обнажая редкие, но на удивление крепкие желтоватые зубы, доставал из-под сиденья помятую бутылку бормотухи и делал глоток, после чего продолжал горланить с удвоенной энергией, периодически подмигивая полноватой девушке, сидевшей напротив. Та смущённо улыбалась, машинально поправляла густые каштановые волосы и опускала глаза, что вызывало у старика довольное похрюкивание, словно он только что удачно выменял корову на ярмарке.
На особо крупных ухабах пассажиры дружно подпрыгивали и охали, будто это был не просто автобусный маршрут, а какой-то местный ритуал единения через страдание.
Спустя несколько утомительных часов автобус, издав жалобный предсмертный скрип, остановился посреди пыльной дороги, которая едва заслуживала этого гордого названия.
– Сосновка! Приехали! – картаво объявил водитель, распахивая дверь с таким усилием, словно открывал ворота в иной мир.
Пассажиры засуетились, хватая свои мешки и сумки, словно опасаясь, что автобус передумает и умчится дальше, унося с собой их нехитрый скарб.
«Ну наконец-то, это захолустье!» – подумал Паша с плохо скрываемой досадой, потягиваясь и разминая затекшую спину, которая, казалось, превратилась в деревянную доску за время поездки.
Схватив свой модный чемодан на колесиках – совершенно неуместный в этих декорациях предмет, выглядевший здесь так же нелепо, как смартфон в лапе орангутанга – он поплёлся к выходу, едва передвигая ноги, которые за время поездки успели не просто онеметь, а превратиться в два бесчувственных бревна. Чемодан подпрыгивал на каждой складке стёртого временем коврика, больно стукая Пашу по ногам, словно выражая своё возмущение тем, что его привезли в это место.
Проходя мимо водителя, Паша с опаской заглянул в кабину, ожидая увидеть там что-то вроде разваливающегося на ходу капитанского мостика древнего корабля. Но, к его удивлению, механизмы выглядели относительно целыми, хоть и покрытыми множеством заплаток и самодельных креплений.
«Надо же, этот раритет ещё как-то держится!» – подумал Паша, выбираясь из салона и ступая на твёрдую землю, которая после долгой тряски казалась невероятно устойчивой.
Оглядевшись, он увидел бескрайние поля, заросшие дикими деревьями и кустарниками, которые, казалось, были предоставлены сами себе много лет назад и теперь жили по собственным законам, не зная ни прополки, ни обрезки.
«Наверное, тут даже комары размером с воробьёв от таких просторов,» – прикинул он, прищуриваясь от яркого солнца.
Сделав пару десятков шагов от места, слабо напоминающего автобусную остановку (ею служил покосившийся столб с прибитой ржавым гвоздем потемневшей табличкой), Паша остановился и прислушался. За полями виднелся густой еловый лес, из которого время от времени доносился зловещий вой – то ли ветра в ветвях, то ли какого-то дикого зверя.
«Блин, точно заповедник оборотней тут расположен!» – нервно подумал Паша, воображение которого, воспитанное на фэнтезийных фильмах и сериалах, тут же нарисовало красочную картину.
Он ярко представил, как по ночам стая волков во главе с огромным волколаком выходит из леса на охоту. Их предводитель, встав на задние лапы и почёсывая бок о сухой пенёк с таким видом, будто это самое обычное дело для волколака, достаёт из пасти обломок косточки несчастной дворняги по кличке Шарик и начинает судорожно ковырять им в зубах, выражая крайнее недовольство застрявшими остатками предыдущей жертвы.
«Нет уж, не дождутся, чтобы я стал их ужином! Надо будет на ночь двери как следует забаррикадировать,» – твёрдо решил Паша, обещая себе при первой же возможности обзавестись чесноком, серебром и святой водой – на всякий противооборотневый случай.
Вдалеке виднелась обшарпанная деревянная церковь, когда-то украшенная изящными резными наличниками, а ныне потемневшая от времени и непогоды до такой степени, что напоминала иллюстрацию к мрачной сказке. Рядом в живописном беспорядке стояло несколько покосившихся избушек, сложенных из тёмных брёвен, которые выглядели так, будто однажды решили поиграть в «Дженгу» и застыли в самый напряженный момент игры.
Хоть домишки и выглядели изрядно заброшенными, словно декорации к фильму о постапокалипсисе, они были явно обжитыми – из печных труб некоторых изб весело валил дымок, а на крыльцах виднелись табуретки со стопками постиранной одежды, которая сохла на солнце, источая запах дешевого хозяйственного мыла.