Вадим Месяц – Убеги из Москвы (страница 2)
Оцепенение
Березы застывают в столбняке,
повергнутые солнечным потоком.
Лицо отца в расширенном зрачке
исполнено язвительным упреком.
Я говорю на мертвом языке,
чтобы найти контакт с умершим богом.
В молочных водах ранней тишины
сомнения расходятся кругами.
Мы будущим слегка удручены,
и недовольны прошлыми веками.
И если нет безвыходной войны,
то нет земли под твердыми ногами.
Твои полузнакомые черты
не лишены смертельного изъяна.
Попробуй с тяжким всхлипом сироты
пройти по кнопкам пьяного баяна,
где за порогом первой немоты
стоит больной невестою нирвана.
Окно
Переустроен воздушный город.
Озёра пространства легли на дно.
Застегнут до пуговки жесткий ворот,
чтоб в башне открылось одно окно.
Летят против ветра большие птицы.
По ветру ложится фабричный дым.
И мой отец из окна больницы
за стёклами кажется молодым.
Звезда
Одна звезда в окне,
денница неуюта,
погасшая во мне
предвечная минута,
не знает глаз людских,
грешащих теплотою,
и помыслов благих
за финишной чертою.
Ставрогин
Из трубчатых костей водопровода
до высшей точки нарастает гул,
в котором хрипло воет непогода,
во мне определяя антипода,
как в детстве заставляя встать на стул.
Позволь мне прикоснуться к потолку,
почувствовать объемы и пределы,
трехмерную как перекресток клеть.
И всё, что будет на моём веку,
узнает это радостное тело,
чтоб ничего не помнить и взлететь.
Кот в Твери
В Твери капель. Я вижу сон кота,
лишенного любви и интеллекта.
Он от ушей до кончика хвоста
не человек, не зверь, а просто некто.
Он странная игрушка для детей,
для стариков – мурлычущая грелка.
А для меня – залётный прохиндей.
живущий неразборчиво и мелко.
Он с рук чужих сырую рыбу ест,
не зная ни хозяина, ни друга.
Не верит в Бога он, не носит крест,
его наука это – лженаука.
Он обмануть сородича не прочь,
и тут не надо ахать или охать,
что мне он не пытается помочь. 
