Вадим Месяц – Поклонение невесомости (страница 21)
И по рынку рёбра конские в мешке
громыхают, как Юровского шаги,
что заходится в промёрзшем бардаке,
встав во гробе, как всегда, не с той ноги.
И на площади, где зверя след простыл,
в приоткрытую меж временами щель,
не щадя своих последних общих сил,
город тянет в небеса большую ель.
И не вспомнить, где посеял медный грош,
только к ночи воротясь со стороны,
если звёзды снова ждут, что упадёшь,
лишь бы броситься всей стаей со спины.
Месть
Алёне
Вода замыкает свои круги.
Становится выше гора Ульхун.
Я слышал вчера перезвон колёс,
как будто прошло уже двести лет.
Как будто, дожившие до зимы,
мы были счастливы только здесь.
Позволь мне ещё постоять в дверях,
дай неподышать мне, пока ты спишь.
Тебя не узнает твоя сестра,
годами глядя тебе в лицо.
Зачем собирать камыши со дна,
бежать за золотым клубком?
Твой сон выпадает из лап ежа
на скользкий,
прибитый морозом мох,
где я проходил по тропинке вниз
единственный раз, единственный раз.
И я не знаю, о чём молчал
твой чёрный от чернослива рот.
Я забрал твою молодость словно вздох,
чтоб ты и не вспомнила, был ли гость.
Табу детской комнаты
Окно вымыли на ночь.
Оно стало совсем холодным.
Мне нельзя пить чистую воду,
брать руками круглые вещи.
Мне нужно привыкнуть к другому.
К белой щёлочи, к чёрной марле,
к кускам сухого картона.
Вот и довольно свободы.
Неизвестно, что более тщетно —
покой или беспокойство…
Точно так же мечтают кошки
гладить волосы человека.
Я готов промолчать и об этом.
Глухота почти идеальна.
Всё равно, о чём ты попросишь.
Всё равно нужны только двери.
Калиф на час
Птицы, хотя их много на одного
тебя, присмиревшего на исходе зимы,
могут вернуться только в родимый край,
ни о чём не задуматься, не принести письмá.
Их трудно назвать земляками, этих бродяг.
Им слишком нравится солнце, а воровство —
любимое дело всех перелётных стай,
тем более всюду им пастбища, закрома…
Вполне простое событие.
Итак,
ты волен не слушать их крики, хлопки, шумы;
забыть осторожность, грядущее сжать в кулак, 
