Вадим Месяц – Книга отца и сына. Последние битники (страница 6)

Элина сидела на кухне за столом и плакала, уткнув лицо в ладони. Мне удалось выяснить, из-за чего они поссорились, только минут через десять. Клаус Вагабонд, видите ли, обиделся. Предмет ссоры не стоил выеденного яйца.

– Он хотел слишком многого, – объясняла пани Гну-чек. – Я еще не готова ко всему, что требуют мужчины.

Я не понял, что она имеет в виду, но догадался, что речь идет о сексе. В этот момент мне показалось, что с Элиной Гнучек я уже когда-то в этой жизни пересекался. При каких-то похожих обстоятельствах. Вспоминать было некогда – женщина насыпала мне в большую тарелку густого бордового борща, и с умилением уставилась на то, как я ем. Она не мешала мне своим влюбленным взглядом. Я подумал, что мать смотрела бы на меня точно также и вылизал тарелку до блеска.

– Вы хорошо готовите, тетя Элина, – сказал я. – Жаль, что мой отец со странностями. Он очень добрый человек. Могу поручиться, что он очень добрый человек.

Пани Гнучек, услышав мои слова, заплакала опять, положив голову на стол. В ее прическе торчали две янтарные заколки в форме рыб, разинувших пасть. Пока она рыдала, я разглядывал заколки.

– Пойдем искать его, – сказала она, решительно поднимаясь с табуретки. – Он мог вернуться к своей жене?

Я соврал, что мать давно уже переехала в Россию – в Липецкую область и умерла там от рака желудка.

– У папаши нет ни российской, ни белорусской визы, – сказал я. – Он просто пошел прогуляться по городу.

Когда мы вышли во двор, мальчишек не было. Лишь Симонас лежал на прежнем месте, обхватив голову руками. Я хотел было пнуть его, но сдержался при даме.

Первым делом мы рванули в общежитие, где жили с отцом еще до интерната. Вахтер, завидев меня, взял в руки швабру.

– Успокойся, козел, – сказал ему я, и направился в букинист, где отца часто привечал его старый знакомый-собутыльник.

Вагабонд книг не читал, но поговорить о них за рюмкой «Трех девяток» мог.

– Сейчас все лажают русских, – говорил он. – Обвиняют их в терроризме. В отравлении людей. В подготовке к войне. Я им не верю. Русские не такие хитроумные, чтобы кого-то травить. Им легче пристрелить или сбить машиной. Отравления выдумывают наши умники, чтобы выставить их в дурном свете. Когда все ополчаются против одного – я за слабого. С сегодняшнего дня, Стас, мы – русские. Согласен?

Мне было по барабану. Русские так русские.

Старик-букинист жег печку буржуйку и читал дореволюционные газеты. Угостил нас чаем с пряниками. Клауса, по его словам, не видел несколько месяцев.

– Он, скорее всего, куда-то уехал, – сказал старик. – Вроде в Америку собирался.

Обреченность

Есть люди, которые обречены друг на друга. Они остаются с вами всю жизнь, вне зависимости от обстоятельств и вопреки этим обстоятельствам. Друзья. Ублюдочные, глупые, завистливые. Вы с детства знаете, что они из себя представляют, но тащите их за собою всю жизнь. Не потому, что вы хотите этого. Не потому, что они этого хотят. Так получается само собой. Вы мало связаны с ними, у вас вообще может не быть общих интересов, но вы – вместе. Вы играете в карты, ходите на рыбалку или футбол, танцуете вместе на дискотеке. Нас удерживают рядом с другими людьми совершенно необъяснимые вещи. Одной инерцией этого не объяснишь. Общения как такового давно не существует. Существует имитация общения, которое поддерживается машинально, но в машинальности этой есть какой-то мистический смысл. Соединение столь разных людей зачем-то нужно природе. В юности вы спорите и дерётесь, переживаете, что вас не понимают, но потом эмоции стираются.

Вы привычно терпите друг друга, считая, что иного не дано. Вы связаны нейронными связями, вы связаны чем-то таким, что невозможно объяснить. Вы не учитесь в одной школе, не работаете на одном производстве, живете не по соседству, но вы – всегда рядом. Вы знаете друг о друге все, благодаря социальным сетям, переписке в мессенджерах, телефонных звонкам. Чтобы расстаться, надо изменить «точку сборки», повернуть жизнь вспять. Клаус говорил мне, что распрощался с дамой, с которой имел отношения восемь лет. После того, как хлопнул дверью, больше ее никогда не видел. Они жили в маленьком городе, где невозможно не встретиться. Но они больше не виделись. Что-то произошло. Магнитное поле разорвалось. Их голос был услышан на небесах. Повезло. Большинство несчастных вынуждено через пару дней вернуться на прежние круги ада.

Отец по молодости избегал меня. Он избегал всю семью, потому что нейронных связей с ней не имел. Матери я не помню. Я должен был ее помнить, но она растворилась в памяти как облако, стала пустым местом. Меня это не смущало. Я понимал, что у всех детей есть мама, но у меня в этой области чувств всегда оставался какой-то зияющий пробел. Папаша, хоть и редко появлялся дома, в сознании присутствовал. Когда он появлялся, я пытался с ним дружить. Один раз предложил посмотреть вместе боевик с Брюсом Ли, но он нехорошо улыбнулся и посадил меня на шкаф. Так, чтоб я не мог оттуда слезть. Потом допил свою водку, собрал вещи и уехал. Дорога позвала его в путь.

Я решил не думать о нем, и у меня это почти получилось. Мы разошлись, переместились в параллельные миры. Но однажды эти миры соприкоснулись и стали единым целым. Мы оба почувствовали взаимное притяжение, хотя не обмолвились об этом ни словом. Это случилось задолго до ограбления пристанционного буфета или до попадания Клауса в морг. Наши миры могли объединиться в момент, когда отец болтался где-нибудь в Америке или Перу. В линии судеб что-то сдвинулось, и дорога позвала в путь нас обоих. Бродя с пани Гнучек по городу, я знал об этом, но молчал, чтоб не расстраивать ее. Нейронных связей с ней у Клауса Вагабонда ещё не появилось. Она об этом не знала, а я знал.

Пилотка

Вместо Америки отец повез меня в Израиль. Отправил пани Гнучек эсэмэску, что его срочно вызывают по работе. После пятидесяти он стал относиться к человеческим связям экономнее. Многие друзья его спились, умерли от неизлечимых болезней, были убиты в драке или по заказу. Пропащие люди тоже могут перейти кому-нибудь дорогу или мешать кому-нибудь жить. Я бы не удивился, если кто-нибудь устроил покушение на моего Клауса. С чужой собственностью он обращался, как со своей. Язык за зубами держать не умел. Дураков называл дураками. Это большая роскошь. Даже ради нее имеет смысл стать бомжом. Вагабонд был бомжом блистательным. В Тель-Авив летел в новой фетровой шляпе с пером какой-то разноцветной птички, костюме-тройке из дорогой комиссионки, и пел всю дорогу «Эвейну шалом алейхем».

Он выглядел репатриантом, возвращающимся на историческую родину. Вчера он был русским, сегодня стал евреем. Завтра мог превратиться в португальца. Жить от этих мировоззренческих перемен было интересней, тем более отец всегда объяснял преимущества одного народа перед другим. Он не говорил об интеллекте евреев, изворотливости ума, специфическом юморе (всего этого ему хватало в себе самом). Он напирал на особую теплоту ближневосточных телок. После белокурой Литвы его потянуло на брюнеток с маленькими ладошками. Я радовался, что мы будем жить у моря. Не у такого моря, в котором можно купаться только летом, а у такого, в котором можно купаться круглый год.

– Дайте мне «Исраэль хайом», – попросил он стюардессу, когда самолет пошел на посадку.

– Вы читаете на иврите? – удивилась девушка.

– Нет, мне нужно выписать телефоны девушек из эскорт-сервиса, – серьезно ответил отец.

Стюардесса покраснела, с сомнением посмотрев на меня. Папаша, получив газету, полистал ее несколько секунд и потом довольно ловко сделал из нее пилотку, которую напялил на меня.

– Здесь все мужчины носят головные уборы, – объяснил он.

Я вспомнил, как один раз мне пришлось спасать его на авиарейсе. Мы летели в Катманду из Дели на каком-то маленьком самолетике, который шел по самым верхам Гималаев. Пересадка в Дели оказалась долгой, и Вагабонд успел надраться как следует. А тут – парад планет в виде стюардесс всех азиатских племен и национальностей. Они удивительно разные, и лицом, и телом. Красивые. Я бы хотел иметь такую красивую мать.

От изобилия женской красоты, Клаус расслабился. Пользоваться алкоголем азиаты не умеют – наливали папаше по полному стакану виски, словно чай. Вскоре он начал хватать их за задницы и хлопать ладонями себя по груди.

– Я – Клаус! Я здесь самый лучший.

На телесный контакт барышни не обижались, но, когда Вагабонд покурил несколько раз в туалете, всполошились. К нам пришел командир корабля, забрал посадочный талон папаши и сообщил, что на Катарские авиалинии путь ему теперь заказан. В Непал летали только эти авиалинии. Клаус задумался, как он вольется своей душой в индусскую духовность.

– Ты должен будешь сжечь меня и отпустить в плавание по вонючей реке. Сам будешь жить с цыганами. Они собирают на продажу круглые камни по берегам. Традиционный промысел. Тебе эта работа понравится.

Он бы продолжал свой бред, если бы я не сходил к стюардессам и не рассказал им нашу душещипательную историю. Меня обласкали. Посадочный талон вернули. Из черных списков убрали. Вагабонду пообещали больше не наливать. Вот и славненько!

Яффо

В аэропорту Тель-Авива мы взяли машину на прокат, доехали до ближайшего мотеля, чтобы ранним утром мотануть в Эйлат. Средиземное море зимой оказалось холодным, мы решили ехать на Красное. Прогулялись до Яффо, где я потерялся. Я засмотрелся на жестянщика и потерял Клауса из вида. Встретились только через два часа, на парковке. Папаша был взбешен. Молча усадил меня на пассажирское место и рванул в пункт назначения. Пустыню преодолели в дневные часы, погладили диких коз на перевале, осмотрели проржавевший египетский танк, подбитый во время Шестидневной войны.