Явным контрастом выделяется черное каре волос с косой челкой. Сегодня волосы выглядят нормально, хотя лака она, наверное, извела немало. А вот косметики самый минимум, даже помада какого-то телесно-розоватого оттенка. Пока она идет, а я решил не двигаться – хоть это слегка некультурно, на мой взгляд, но сломает всю выстроенную ею мизансцену. Да, в этот раз она выглядит почти как человек, даже эта походка хищницы, которая, став чуть более свободной, начнет выглядеть вульгарно, очеловечивает ее. Если бы не желтый взгляд рассеченных вертикальным зрачком глаз – просто светская львица на собственном приеме. Еще портит этот образ отсутствие ювелирных украшений. Странно, второй раз подряд вижу ее без ювелирки, а ведь она это дело если не обожает, то, по крайней мере, не обходит вниманием.
Сейчас она опять, как и в прошлый раз, застывает в полушаге.
– Здравствуй!
Не отвечая, она кладет руки на мои плечи, огромные каблуки компенсируют нашу разницу в росте, и совсем слегка касается губами моей щеки. Вот тут стужа наконец пробирает до самой глубины внутренностей, даже сердце пропускает удар. Вот оно – чувство близости смерти.
– А можно без твоих шуточек, Мара?
Она заразительно смеется. Наверно, так умеют смеяться только молодые девушки или даже девочки-подростки, не встречавшиеся пока с болью жизни.
– Зачем звала?
Она опять по-детски надувает губы, но взгляд уже холодный.
– А если соскучилась? Может, мне внимания не хватает.
– Знаешь, привлекать твое внимание это как-то…
– Знаю. Не любите вы меня, не цените, не уважаете… Только боитесь. Это я не о тебе…
Она замолчала, вглядываясь мне в глаза.
– Ладно, проехали. Ты не ответил на мое прошлое предложение, а я так давно не танцевала. Я танцевать хочу, бука!
– Ты же знаешь, как я танцую, а ты опять будешь пытаться вести.
– Это отказ?
– Ни в коей мере! Что я, себе враг?
– То-то же! Полонез, танго, твист?
– Не умею.
– Знаю. Тогда как всегда? Белый танец – дамы приглашают кавалеров!
Зал наполнился вступительными тактами вальса. Какого? В музыке я все же профан и Шуберта от Шумана не отличу. Мара положила руку мне на плечо, я приобнял ее за талию… Первое, еще слегка скованное движение ног, и вот уже двигаюсь в нужном темпе. Вальс – это единственный танец, который с горем пополам я освоил на «троечку».
– Почему Хель, ты же их не любишь? – я киваю на промороженные ели.
– Еще меньше я люблю шеол. Только люди, живущие в Синайской пустыне, могут представить себе преисподнюю, как раскаленную сковородку. Жуткий холод норманнов, конечно, тоже мне не сильно близок, это не родная Навь, но сегодня Хель как-то лучше передает сложившиеся обстоятельства.
Очередной оборот, вдруг замечаю, что что-то изменилось. Под белыми, промороженными насквозь елями мелькнуло что-то темное. Еще один оборот, и я встречаюсь глазами с человеком. Он одет в серую шинель, почти на самые глаза надвинута характерная немецкая каска, кожа лица пепельно-серая, но глаза живые, только подернутые пленкой, но в глубине их видна мука. Вот еще один, сжимающий в окоченевших руках «маузер» с расколотым прикладом. Следующим был офицер в фуражке с зажатым в ладони тридцать восьмым «вальтером». А вот это не так – боец был одет в белый маскхалат, а в руках у него была «светка».
– Это неправильно, – я сбился с темпа и чуть не наступил Маране на ногу. – Ему здесь не место!
– Знаю, его место в Светлой Нави, как и любому защищающему свою Родину, но старые грехи сюда потянули.
– Неужели настолько страшные, что защитник родного очага может попасть в Хель?
– Он отрекся от Рода!
Да, это грех страшный – лучше убить, чем отречься.
– Может, раньше он и был слаб, но сейчас искупил, неужели Род за него не просил даже? Не простил?
– Они простили, но это не значит, что простила я. Пусть осознает.
– Потом отпустишь?
– Будет сильным – отпущу, сломается – останется здесь. Даже этим, – она кивнула в сторону офицера. – Далеко не всем здесь место, но отвечать придется. Да, кстати, у тебя есть полтора десятка их – тебе не нужны, отдай.
– Ты же знаешь, я не практикую жертвоприношения.
– У тебя на них свои виды?
– Нет никаких видов.
– И что будешь с ними делать, в тюрьму посадишь?
– Нет, наверно, они умрут, но жертвоприношением это не будет.
– Зря, могло бы помочь тебе и твоим людям.
– Не уверен, а они по большей части даже в Христа не верят.
– На войне неверующих не бывает.
До конца танца мы больше не проронили ни слова. Музыка смолкла. Мара снова наклонила ко мне голову, я обмер, готовясь к очередной волне стужи, что скует тело, но губы, поцеловавшие щеку, были просто холодные. Она усмехнулась, еще раз глянула мне в глаза, повернулась и пошла. Теперь это была походка усталой, но крепкой женщины.
Дзынь-нь-нь! Арка исчезла, вокруг заструились снежные смерчи, все плотнее забивая пространство вокруг. Наконец ничего не стало видно даже на несколько сантиметров – снег забился в глаза.
Дзынь-нь-нь!
Глава 14
Через три дня воздушная бандероль не прибыла, сколько ни жгли мы костры и ни молили небо, прислушиваясь и надеясь услышать звук моторов. А на следующий день пошел снег и сыпал еще три дня. К концу этого снегопада вернулись все группы, отправленные на задания. Да, латыши из Жарцов все же ушли, правда, оставив еще шесть трупов, два из которых были явно не нашего приготовления – очень походило на то, что раненых добили свои же.
Подрывники, что ходили на запад, отчитались о двух подорванных составах, после чего их как зайцев стали гонять по лесам и полям. Больше по лесам, конечно, но ничего – убежали, даже ни одного раненого.
Третьей роте так не повезло – шестеро погибших и полтора десятка раненых. При этом Серегин божился, что сами положили не меньше роты, позже, правда, согласился на два взвода, но на этом уже стоял насмерть. В конце концов, ему надо было как-то оправдать перед Нефедовым половину боезапаса минометных мин, которые на базу не вернулись. Еще не меньше двух десятков требовали записать на себя те бойцы, что оседлали северное шоссе, это кроме шести уничтоженных автомашин. После одного удачного налета на автоколонну им больше похвастаться было нечем, потому как тоже дальше только в прятки играли.
Что характерно, и те и другие представили доказательства в виде трофейного оружия и личных документов, и хотя не в полном объеме заявленного, потому как если убегаешь, то сложно обшманать преследующего тебя врага. Командование, то есть я, вспомнив о том, как то ли Суворов, то ли Румянцев, после сообщения адъютанта, что на поле боя насчитали тридцать тысяч убитых турок, заявил: «Пиши пятьдесят – чего их, бусурман, жалеть», тоже пошло навстречу пожеланиям. Так что три взвода немцев попали в списки покойников вслед за еще четырьмя пущенными под откос эшелонами. К сожалению, только два из них шли на восток, но рвать надо обе нитки, дабы не облегчать гитлеровцам жизнь.
Наша железка, теперь мы привыкли ее называть «нашей», опять стояла. Только фашисты восстановили полотно после катастрофы бронепоезда, как тут же навернулся порожняк, которым немцы пытались проверить готовность пути. Жаль, конечно, что порожняк, но наше дело парализовать движение, что у нас вполне получалось.
Прошедший снег одновременно и облегчил нашу жизнь, засыпав старые следы, на которые могли ориентироваться каратели, так и усложнил ее – новые лыжни пробивать тот еще труд, хотя, казалось бы, чего там. Зато теперь, нащупав пути по зимнему лесу, бойцы прокладывали лыжни уже не абы как, а таким образом, что они периодически сливались в охраняемые пулеметными засадами узлы, после чего опять вольготно разбегались. На эти засады мы возводили некоторые надежды, хотя дежурство там было одно из нелюбимых у бойцов – холодно, к тому же не покуришь и не поболтаешь. Один плюс – кормили засадников хорошо, не хуже разведки.
Накрывалось и мое путешествие в Полоцк – нашими трудами движения по автомобильным дорогам почти не было, если не считать редких розвальней местных жителей. Потому, пока дорогу хоть как-то не накатают, гнать груженный лесом обоз желание у Борового отсутствовало – не хотел зря скотину мучить. Не помогло даже уговаривание Фефера, тому очень хотелось отправиться в город. Происходило ли это желание из-за полученного задания или имело больше амурное свойство, выяснять не стал – какая в конце концов разница.
Наконец снова получили шифровку, требующую приготовиться к прибытию груза. Ну, хоть в этот раз повезет?
Была уже почти полночь, дрова в прогорающие костры забросили по третьему разу, когда удалось расслышать, где-то на самом краешке слухового порога, нехарактерный для ночного зимнего леса гул. Остальные, собравшиеся на поляне, не реагировали. Подозреваю, что слух у меня получше, тем более что, считай, неделю его не нагружали звуки выстрелов. Прошло не менее полуминуты, как Георгий вдруг встрепенулся.
– Командир, слышишь?
– Да. Теперь бы он опять чего не напутал. Эй, там, у костров, подбросьте веток потоньше, да готовьтесь бензинчика плеснуть.
Костры были выложены сильно вытянутым с запада на восток ромбом, да еще с пятым ровно посередине. Такой вариант решили применить после неудачной прошлой высадки, все-таки треугольник выстраивают три костра почти всегда, реже он бывает равносторонним, но и такое расположение не чудо.
