Вадим Мельнюшкин – Затерянный в сорок первом (страница 115)

Оказалось, таких баек гуляет много – народ сравнивал диаметр папиросных гильз с калибрами стрелкового оружия, тем более что и там и там есть название «гильза», и некоторые утверждали, что папиросные фабрики специально делались так, чтобы могли выпускать патроны. Некоторые умудрялись даже, измерив все, что попадалось под руку, подогнать под эти мифы вплоть до стаканов, бутылок и детских сосок. Много бывает всяких разных интересных совпадений.

Побеседовав с Вальтером еще минут десять, ушел, загруженный проблемами нашего производственного цеха. По словам Вальтера, у нас не хватало всего, правда девять десятых из этого «всего» удавалось заменить тем, чего хватало, хотя и не без геморроя. В течение следующего часа выслушал, что «всего» не хватает у фельдшера и поваров. Но хоть накормили.

Затем, встав на лыжи, уже в сопровождении Георгия посетил пошивочное предприятие. Ничего нового – оказалось, у них этого «всего» не хватает еще больше. Слава богу, кое-что из этого я видел на рынке в Полоцке. Затребовал список и тут же получил, правда, уже в процессе получения список изрядно подрос. Вот, например, зачем в швейном деле гусиный жир? Понимаю, сало, хотя нет – евреи вроде его не едят. Ладно, удастся найти – будет им жир.

Встретил Цаплина, порадовался, что вот ему-то зимой, наверное, ничего не надо. Размечтался. Оказалось, что наши землянки во всех лагерях делались по временной схеме, и если сейчас, пока не навалило много снега и грунт не промерз насквозь, чего-то такого не сделать, то весной нас затопит. А для этого нужны люди и материалы. Инструмент, слава аллаху, есть. Почему раньше не докладывал? Ах, докладывал, рапорт писал? Разберемся!

В лагере третьей роты было пустынно. После ухода в рейд остался только караул, который, кроме лагеря, охранял и полтора десятка пленных. Одного из них сейчас и выволакивали из землянки. Вид у того был непрезентабельный – с разбитого лица на снег падали ярко-красные капли, из окровавленного рта слышалось мычание, вследствие чего на губах вздувались кровавые пузыри.

– Вы чего тут за опричнину развели? – спросил, не здороваясь, двух парашютистов, находившихся в землянке. Один, вроде как Гравин, как раз держал правую руку в деревянной шайке, заполненной снегом. – А вот это можно как самострел записать – самостоятельное нанесение себе травмы, затрудняющей дальнейшее несение службы. Что за организация процесса? Где дыба, кнут, батога? Кстати, как правильно: батога или батоги?

Эти мордовороты даже не засмущались, только пострадавший вытянул руку из снега и, неодобрительно посмотрев на сбитые костяшки, вздохнул.

– Чего молчим, вам, кажется, командир вопрос задал?

– Извините, товарищ младший лейтенант госбезопасности, проводили допрос изменника Родины.

– А чего он еще ходит? Забили бы на хрен насмерть.

– Да чего его насмерть бить, – вмешался второй. – Пару плюх получил и раскололся до самой жопы. Мразь. Вот вы знаете, кто это такие?

– Батальон «Арайс», или я ошибаюсь?

– Ну да, они, – Либава удивленно глянул на меня. – А занимаются знаете чем?

– Каратели, уничтожение евреев, коммунистов, сочувствующих.

– И после этого с ними политесы разводить? Этот просто сопляк. Федор не об него руку разбил. Есть тут один – Юрис Стейнс, вот это крепкий орешек, вражина каких поискать. Про него двое других много чего рассказали, а тот не колется, говорит, фамилия не позволяет.

Фамилия? А, ну да, Стейнс – это же от немецкого «камень».

– И что интересного рассказали?

– Они такого наговорили, мы сначала даже поверить не могли. Хватали людей и убивали без всякого разбирательства и суда. Достаточно доноса, что это евреи или сочувствующие советской власти. Первые дни, говорят, собирали в кучу прямо в поле. Кормить их никто не кормил. Через несколько дней, когда люди за проволоку уже не лезли, просто приказали всех убить. Детей и раненых после расстрела штыками добивали. Потом уже и не стали много собирать – привозили, заставляли копать яму и тут же у ямы кончали. Затем за следующими ехали. Это не люди, звери какие-то. Причем если у Стейнса забрали отца и еще кого-то из родственников, они в основном в старой полиции работали, то у других двоих никого не трогали. Они просто пошли людей убивать. Как это вообще можно понять?

Да, похоже, сорвались осназовцы. И правда, как они их вообще не забили после услышанного?

– Так, оставить лирику. Что удалось узнать о том, сколько их здесь, чем должны заниматься и прочие конкретные вещи?

– Это первая рота батальона, – начал докладывать Либава. – В роте девяносто шесть человек, еще около десятка это командование батальона, включая самого Арайса, и хозяйственники. До конца года должна прибыть вторая рота. Им, такому количеству, дома теперь заниматься нечем. Сюда ехали, думали, то же самое будет – убийства, изнасилования, грабеж имущества, а их на охоту бросили. На нас. Пока они по мордасам еще не получали хорошенько, но до вчерашнего дня один труп и пару раненых уже имели. В вагоне поезда их было два десятка, так что остальные теперь, наверно, прочувствуют, куда, гады, попали.

И еще попробуем их группу, что в Жарцах сидит, если не уничтожить, чего хотелось бы, то хорошо потрепать. Там уже минус один, надеюсь, будет больше.

– Узнали, почему так пестро вооружены?

– Да, их вооружали эсэсовцы, говорят, что те вооружены так же.

– Да, мы с эсэсовцами уже встречались, у них, и правда, сплошная экзотика. Еще что-нибудь говорят?

– Двое болтают о чем спросишь, только толку мало. Вон сколько исписал, – парашютист показал ученическую тетрадь, заполненную почти полностью. – Все больше описание их подвигов, но это скорее трибуналу интересно. Читать будете?

– Нет, старшине своему отдайте, – ответил и быстро вышел на воздух, дух в землянке был тяжелый – пахло не только кровью, но и еще смесью блевотины, мочи и прочих неэстетичных выделений организма.

В землянке, где процессом руководил Тихвинский, все было обставлено культурней. Неприятных запахов не было, допрос, на первый взгляд, шел корректно. Дождался, пока наш юрист снял показания с немецкого стрелка и того вывели.

– Привет, Евгений.

– Здравствуйте.

– Есть чего интересного для нас?

– Не особо. Немцы у нас двух типов. Первый, это экипаж бронепоезда, среди них и единственный офицер – лейтенант. Эти ничего нужного сказать не могут – так, кое-какие сведения по железнодорожной станции Полоцка да о дорогах вокруг. Многое мы и сами знаем. Второй, охранники и засадники, что против нас действовали. От этих толку чуть больше: рассказали о постах, засадах, режиме несения службы, но тоже ничего неординарного. Я тут кое-что записал, в том числе фамилии и звания командиров, может, пригодится.

– Хорошо. Да, ты вроде летуна подслушал. Может, он что-нибудь ценное сболтнул.

– Нет, кроме того, что завтра опять прилетит, ему это надоело, и в этом свинячьем лесу ни дерьма не видать.

– Ладно, может, завтра чего и высмотрит – Калиничев обещал.

Зал был какой-то странный. Белый-белый, но в то же время не светлый, а непонятно мрачный. Вокруг все дышало какой-то опасностью, что ли. Нет, скорее предчувствием опасности, или даже не так. Вот – это было преддверие опасности, не чувство, что может что-то неприятное случиться, а знание, что это неприятное и опасное Нечто уже за порогом и обязательно придет. Вдоль стен стояли белые ели. Опять же не покрытые снегом, инеем или грязновато-белой ватой, их олицетворяющей, – они были белыми целиком: хвоя, ветви, стволы… И белыми они были не только снаружи, но и изнутри. Откуда я это знаю? Ниоткуда, просто уверен, что если сломать ветку, спилить ствол или разгрызть хвоинку, то внутри они окажутся такими же ослепительно-белыми, как и снаружи.

Пол был зеркальным, но не скользким. Он будто подернулся изморозью, которая, пробившись снизу, застыла тончайшим прозрачнейшим слоем, будто навек заморозившим эту зеркальность. А еще вокруг было холодно. Отстраненно холодно. Сам я этого холода не чувствовал, выдыхаемый воздух не застывал моментально, как в сказках, хотел даже плюнуть, чтобы проверить – не замерзнет ли на лету, да постеснялся, но шестым чувством ощущал, что кругом стоит ужасная стужа. Задрав голову, увидел северное сияние – никогда не видел такого раньше, но судя по картинкам, это было именно оно. Вообще-то на картинах и фотографиях полярное сияние видно как бы сбоку, а это висело прямо надо мной. Оно состояло не из полотнищ, как я раньше считал, а было сплошное, только яркие сполохи прокатывались в будто бы промороженном и заледенелом воздухе.

Решил осмотреть себя. Хм, оригинальненько. Черные смокинг, брюки, туфли, бабочка… Задрал брючину, затем скосил глаза, оттянув борт пиджака – черные носки еще ладно, но антрацитовая в искру рубашка, это, по-моему, перебор, прямо ворон какой-то. Ага, вьющийся.

Дзынь-нь-нь! Ого, только сейчас понял, что вокруг стояла оглушительная тишина, теперь нарушенная звуком разорванной струны. Звук шел сзади. Обернувшись, увидел белоснежную арку в матово-зеркальной стене. А из арки все отчетливее раздавались шелест и щелчки с тихим позвякиванием, будто кто-то равномерно, но неглубоко вбивал в лед тонкий шип ледоруба.

Ее фигура оказалась в арке как-то неожиданно: вот только что было пусто, только нарастающий приближающийся звук, тихий, но оглушающий одновременно – и вот она уже входит в зал. Оделась она явно в противофазу мне, то есть во все белое. Снежно-блестящее длинное, без лишних элементов, облегающее, только немного расклешенное ниже колен платье, обрамленное понизу широким шелестящим воланом, прикрывающим открытые хрустальные туфли на высоченном тонком серебряном каблуке. Вот чем она так цокала! Короткие рукава почти не дают увидеть кожу рук, так – только совсем тонкую полоску, потому что остальное скрывают длинные атласные перчатки. Не хватает только длинного мундштука со слабо дымящейся сигаретой, но она не курит, да и терпеть не может, когда при ней это делают другие, – я знаю! Странно, при ее профессии, все, что сокращает срок жизни человека, должно было бы приветствоваться, но такой у нее легкий бзик. В придачу к массе более тяжелых.