Вадим Левенталь – Комната страха (страница 40)
– Софья Павловна! Женщина какая-то глупостей наговорила, а вы повторяете. Нет никаких составов. И шпионов нет, какие тут шпионы, зачем?
Софья Павловна качает головой, косится на Ефима Григорьевича, не верит:
– А карточки-то двойные что ж – просто так раздают, что ли?
Ефим Григорьевич не хочет спорить.
– Ну, найдете шпиона, вот и проверите.
Софья Павловна качает головой. Некоторое время они идут молча, старуха шамкает губами и что-то вспоминает:
– А карточки-то Надины? Ведь она же померла, они наши теперь. Ефим Григорьевич, надо их у Светы взять. Вы знаете, где они у нее? Я бы сходила, взяла по ним.
– Света эти карточки отнесла в жакт в тот же день, она говорила, помните?
Софья Павловна бубнит под нос чуть слышно:
– Отнесла-то, может, и отнесла. А может, и не отнесла. Может, она по ним взяла уже хлеб-то. Четыреста граммов.
– Что вы, Софья Павловна. – Ефим Григорьевич теряется. – Чтобы Света взяла?
Старуха снова трясет головой, потом останавливается и поднимает взгляд на Ефима Григорьевича. У нее мокрые бледные глаза.
– Простите старую дуру, Ефим Григорьевич, сама не знаю, что говорю. – Кажется, она готова расцеловать старика.
– Бросьте, – отмахивается тот. – Меньше бы вы всяких дур в очередях слушали.
Они уже у парадной. Ефим Григорьевич открывает дверь.
– Подниметесь вы сами?
– Поднимусь, поднимусь, спаси Господи. А вы-то?
– Я в библиотеку. Там Володенька пришел, суп варили, вам тоже оставили, идите.
– Хорошо как, Володенька пришел-таки, не зря ждали.
Ефим Григорьевич провожает взглядом Софью Павловну и закрывает дверь. Снова он недолго стоит, оглядывая улицу, заколоченные окна, ясное голубое небо. В нем просыпается злость: в такой бы день!.. черт бы побрал это всё. Злость придает ему сил, он отталкивается от двери, которую всё еще держал рукой, и идет в библиотеку. Уже на углу с Невским он проходит мимо высохшего, похожего на девушку-подростка мужчины. У него по-настоящему безумный взгляд вылупившихся глаз. Из-под ушанки он внимательно вглядывается в Ефима Григорьевича и даже какое-то время пытается, подтаскивая левую ногу, идти вслед за ним и что-то мычит. Ефим Григорьевич беспокойно ускоряет шаг и сворачивает на мост. Обернувшись, он видит сумасшедшего: тот всё еще смотрит на него и провалом пустого рта широко улыбается.
Софья Павловна поднимается по лестнице, останавливаясь после каждого пролета, тяжело дышит и поправляет воротник. Открыв дверь, она проходит по коридору и заходит в комнату. В комнате на кровати спит Володя, и, прижавшись к нему, спит Света. В буржуйке отсвечивают угли. Софья Павловна выкладывает на стол хлеб, видит кастрюльку с супом и ставит ее на буржуйку. Поводит носом: лаком не пахнет. Остался только тяжелый человеческий запах, но Софья Павловна его не чувствует. Она замирает, прислушиваясь. Сквозь тишину проступает дыхание спящих. Бледные глаза вдруг сосредоточиваются: она подходит к кровати и, наклонившись, вглядывается в Свету, потом в Володю. Она видит только поднятый воротник шинели и стриженую голову, лица юноши не разглядеть. Софья Павловна не дыша проводит ладонью по шинели: она совсем не похожа на Надино пальто, и всё же старуха просовывает ладонь в карман: он пуст. Тогда она отдергивает руку и пятится к буржуйке.
Через несколько минут она трогает кастрюльку: теплая. Тогда она ухватывает ее за ручку, берет со стола ложку и, сев на свободную кровать, черпает суп. Суп очень вкусный; забывшись, она всё громче корябает ложкой по кастрюле, и от шума просыпается Света. Она садится на кровати, смотрит на старуху. Та жадно облизывает ложку, не замечая ее.
– Это вы хорошо сделали, – тихо говорит Света, – что стали есть. Это для вас суп оставили.
Софья Павловна вздрагивает, замирает и напряженно вглядывается в девушку. Глаза ее делаются теплее, будто что-то отхлынуло от них вглубь тела.
– Спаси Господи, Светочка.
Света подходит к окну и чуть-чуть отгибает одеяло. Комнату прорезает яркая полоса.
– День-то какой, – говорит Света. – Вы давно пришли?
– Только что, Светочка. Ефима Григорьевича внизу видала, в библиотеку он шел.
– Это хорошо, значит, времени всего ничего прошло, Володенька еще поспать может.
Старуха кидает взгляд на спящего и быстро дочерпывает из кастрюли остатки. Потом она ставит кастрюлю на кровать, встает, подходит к Свете и берет ее за плечо.
– Что это он за книги носит? – свистит она.
– Кто?
– Ефим Григорьич. Говорит, в библиотеку понесет. А хранит здесь. Видела я его сейчас, пустой он. В библиотеку, сказал, идет. А что ж тогда книги не взял?
Света смотрит старухе в глаза и не понимает.
– Нам они не мешают здесь, пусть лежат.
Софья Павловна опускает трясущуюся голову и отнимает руку. Света чувствует неловкость и не знает, как отделаться от нее. Взгляд ее падает на хлеб.
– Мы тогда хлеб сейчас не будем есть, хорошо? Вечером его поедим.
Света собирает посуду и протирает ее мокрой тряпкой. Софья Павловна сидит на кровати, трясет головой и посматривает на Володю. Бормочет. Потом она вспоминает что-то важное: рука взлетает ко рту и зажимает его.
– Светочка! – протягивает она. – Воскресенье ж завтра, так, что ли? Служба, значит. В церковь мне надо идти.
Света внимательно смотрит на старуху.
– Вы пойдете?
– Пойду, Светочка, как не пойти. Обещала ж я. Да и не была давно. А ну помирать – как же. – Софья Павловна чертит воздух раскрытой ладонью. – Только не знаю я, куда идти, не всякая церковь открыта-то небось.
– В Никольском службы идут, мне женщина одна говорила, через Фонтанку, у Кировского театра, в восемь и в четыре. Она еще говорила, что свечей в церкви нет, надо со своими приходить. У меня есть, я вам дам.
– Никольская, знаю, – кивает Софья Павловна, – спасибо, Светочка. Вот, значит, завтра к вечеру и пойду. Недалеко идти-то, и то хорошо. Еще, может, за кого поставить, а, Светочка?
Света составляет на столе тарелки и мотает головой.
– Не знаю, Софья Павловна, столько свечек не хватит.
Володя идет медленно, чтобы не упасть: подошвы сапог скользят по льду. Город пуст и прекрасен. Сквозь улицы Ленинграда тенями проступают осажденный Париж, пораженный чумой Лондон, разоренный варварами Рим, – призраки всех великих городов, в одно мгновение ставших кладбищами. Плотный, как кисель, воздух гудит – за рекой бьет колокол. Володя удивляется, неужели служат? Бессмысленная литургия в мертвой столице кажется ему драгоценным штрихом этой картины: сотня старух между колонн по-средневековому холодного храма поют Символ веры – страшно и хорошо.
Склоненные изрезанные тенями лица кариатид, сверкающие ряды колонн, оскалившиеся львиные пасти, коринфские капители, пышная лепнина на окнах, витое литье оград балконов, гордые портики парадных, ложи эркеров – город сереет, припорошенный снегом. С фронтонов глядят ангелы, шпили и башенки домов прорезают небо, широкие, спокойные улицы распускаются куполами храмов. Невозможный, разрывающий сердце город.
В досках, которыми заколочено окно первого этажа, подрагивает лист бумаги. Володя вытаскивает его. Это немецкая листовка. Бодрым русским языком победоносная германская армия обещает всех избавить от коммунистическо-жидовской своры. Володя идет с листовкой в руках. Он думает о том, что как бы всё это ни закончилось, город теперь останется таким навсегда. Будет ли он уничтожен или советские строители, после того как враг будет повержен, восстановят его еще более блистательным, чем он был, – всё это будет другое. Вымерший Ленинград с перечеркнутыми окнами будет теперь таким всегда, а то, что будет, – будет другое. Володя осторожно ступает по льду и бормочет себе под нос: «Совсем не то, совсем не то». Листовку он сует в карман шинели. Если найдут листовку – расстреляют, он помнит это и обещает себе сжечь бумагу в буржуйке. Не забыть, не забыть.
Володя доходит уже почти до угла с Международным. Он бормочет про себя:
Не может вспомнить дальше. Повторяет еще раз с самого начала, не может вспомнить. Очень хочется вспомнить, как будто картина не встает на место без последних строк. Володя поднимает голову и видит прямо перед собой высокого мужчину в кожаном пальто и фуражке. На боку из кобуры выглядывает новенький ТТ. Рука подлетает ко лбу, Володя вытягивается. Мужчина смотрит на него, будто нехотя раздвигает рот и просит документы.
Володя торопливо сует руку в карман и холодеет: рядом с военным билетом, уже согревшаяся, лежит немецкая листовка. Секундного промедления капитану достаточно, чтобы почувствовать запах страха. Он разворачивает Володин билет, кивает, но отдавать не спешит, оглядывает Володю с ног до головы:
– К матери?
– Никак нет, товарищ капитан. Жена у меня. – Володя ничего не может сделать со своим голосом – он пресекается и трусливо подскакивает на стыках слов.
– Дети? – захлопывает военный билет и зажимает его в ладони.
– Никак нет, товарищ капитан.
– Когда на передовую? – Глупый вопрос, он же видел в билете.
– Сегодня вечером.
Володя не знает, как вести себя с