Вадим Левенталь – Комната страха (страница 39)
– А я слышала, – говорит Света, – что в Петрозаводске эшелоны стоят, и скоро их нам отправят.
– В Петрозаводске? – переспрашивает Володя и ловит на себе умоляющий Светин взгляд. – Может быть. Сейчас везде тяжело, немцы у Москвы стоят, Севастополь в окружении. Везде тяжело. Ну, если стоят эшелоны, то отправят, наверное. Надо надеяться.
– Ты знаешь, Володенька, Надежда Петровна умерла.
– Надежда Петровна? Что с ней случилось?
– Заснула вот тут. Софья Павловна с ней была, я за хлебом ходила. Вернулась, а она умерла. Холодно было, и хлеба мало.
Володя наблюдает за Светой, как она ставит воду.
– А что Роза Семеновна?
Света взглядывает на Ефима Григорьевича и быстро говорит:
– Она уехала. Улетела то есть. Ее по линии парткома отправили как ответственного работника. Там для них самолет был.
Света не успевает остановить старика, и он продолжает за нее:
– Продала свою шубу, драгоценности. Ответственный работник. Она и Свете предлагала.
– Ефим Григорьевич, молчите! Уехала и уехала, всё, не нам ее судить.
Ефим Григорьевич замолкает. Володя внимательно смотрит на Свету:
– А что Роза Семеновна предлагала?
Света отводит глаза, хватает гречку.
– Глупости, неважно это. Потом расскажу. Где же Софья Павловна? Она уже часа три как ушла.
Света варит суп: кидает в воду крупу, ждет, пока она разварится, потом выскребает ложкой из банки тушенку. Зачерпывает банкой воду, осторожно обмывает стенки и выливает обратно в кастрюлю. Делает так несколько раз. Скоро суп готов, и Света разливает его по тарелкам. Она уговаривает всех есть медленно, так лучше усваивается. Доев, Ефим Григорьевич встает.
– Спасибо вам, Володенька, вы еще здесь побудете?
– Да, у меня два дня. Мне только надо в военкомат, отметиться.
– Значит, увидимся еще. Я только в библиотеку, а потом вернусь.
Света и Володя остаются одни. Юноша доедает суп, вытирает хлебом тарелку и съедает хлеб. Света смотрит на него.
– Так что Роза Семеновна?
Света опускает взгляд.
– Улетела. Она как ответственный работник. Помогла вот нам Надежду Петровну на Смоленское отвезти и на следующий день улетела.
Володя отставляет тарелку.
– Она эвакуировалась и предлагала тебе тоже? Она выбила для тебя место в самолете? И ты отказалась? Света!
– Да, – еле слышно говорит девушка. – Я не могу. Я улетела бы, а ты остался?
Володя обхватывает голову руками, сдерживается, чтобы не закричать, Света вжимает голову в плечи.
– А если ты, тебя здесь?.. Если фугаска в дом попадет? Ты видишь, сколько домов уже?..
– Володенька, как же я могу. Здесь Софья Павловна, Ефим Григорьевич. Здесь дети со стариками, я по квартирам хожу, бывает, человек уже при смерти, я врача вызову. И дети.
– Света! Одна бомба в этот дом – и здесь больше нет ни детей, ни стариков, никого! Я же там с ума схожу, боюсь за тебя, у меня коленки трясутся! – Володя успокаивается, но его начинает бить дрожь. – Я сейчас знаешь что видел, пока шел? В дом фугаска попала, прямое попадание. Дома нет. На развалинах женщина стоит, ребенка качает, будто он спит. Что-то поет ему. А у ребенка нет головы. Он мертвый, понимаешь? А она ему песенку поет. Ты, наверное, тоже с ума сошла.
Света садится рядом с Володей и прижимается к нему.
– Прости, прости меня.
Володя немного стягивает платок с головы девушки и утыкается носом в ее волосы. Света берет его ладонь и кладет ее себе на грудь. Володя не отнимает руки, но виновато говорит:
– Я не могу, Света.
Света сильнее прижимается к Володе, просит прощения, плачет:
– Мы с тобой просто посидим, вот так, будем за руки держаться.
Володя сжимает ее руки.
– Ты должна будешь уехать, слышишь? Скоро по льду откроют эвакуацию. Ты должна обязательно. Я завтра в военкомат пойду, там моего отца друг, я ему скажу, что ты беременна, он тебя запишет. И как откроют эвакуацию, ты сразу к нему, договорились? Он тебя обязательно оформит.
Света кивает, захлебываясь слезами:
– Хорошо, хорошо.
– Обещаешь?
– Не могу, Володенька, не могу. Здесь люди работают, как я им в глаза смотреть буду? Здесь кто на заводе, кто в библиотеке. Люди в университете доклады читают. А эвакуировать будут с детьми. Если я сяду, то, значит, вместо ребенка, понимаешь? Как же я могу? Нет, нет.
– Света, Света, ты и есть ребенок. – Володя гладит ее по голове. – Ну хорошо, ты права, пусть. И все-таки я схожу. Обещай, что в крайнем случае все-таки уедешь. Если немцы будут все-таки брать город. Я тогда тебе не смогу помочь, нас могут перебросить куда-нибудь. Так что если ты тут одна останешься – обещай, что уедешь. В самом край-нем случае.
– Обещаю, обещаю. В самом крайнем случае.
– Я тебя люблю. Вот сижу с тобой, и кажется, что ничего нет, войны никакой. Будто в кино ходил и вернулся. Завтра обратно. Сегодня отметиться надо до шести, а завтра обратно. Четыре часа идти.
– Четыре часа? Ты же устал очень! И не говоришь. Поспи, тебе поспать нужно, я тебя разбужу через пару часов, успеешь в военкомат. – Света укладывает Володю, запахивает на нем шинель и накрывает одеялом сверху. Потом садится на кровать и тихо говорит: – Не думай ни о чем, ты прав, это всё кино. Скоро закончится всё. Прогоним немцев и будем жить как раньше. Ефим Григорьевич книги в библиотеку отнесет, ты на четвертый курс пойдешь. Придешь к Ефиму Григорьевичу, он тебе будет книги выписывать. А я в школу пойду, буду детишек учить. Буду им рассказывать, что глупости всё это – война, бомбы, так только в кино бывает. И у нас дети будут. Мальчик и девочка. Мы о них заботиться будем, а они будут улыбаться и разговаривать с нами. Ты их читать научишь, а я буду готовить им суп и котлеты. Я умею. Я ведь очень хорошо умею готовить, правда. Мы будем много есть, много хлеба, черного, с корочкой, как ты любишь. Я тебя люблю.
Володя давно уже спит, Света гладит его волосы, и слова свои почти поет, они сами текут из нее, будто она их не придумывала. Она вглядывается в лицо юноши, оно кажется ей очень красивым, и она видит всё, что говорит, как будто это уже случилось. Как будто им уже по много-много лет, и она, старушка, убаюкивает своего старика. Светино сердце мучительно сжимается от невыносимой нежности.
Ефим Григорьевич выходит на улицу и понимает, что забыл взять книги. На минуту он застывает у парадной. Солнце искрит на смерзшемся снегу. Если бы не заколоченные косыми крестами окна, было бы даже весело. Через дорогу женщина тянет на санках бидон. Ефим Григорьевич решает не возвращаться. «Завтра возьму побольше», – думает он и, качнувшись, идет.
Через два квартала на углу он видит прислонившуюся к стене Софью Павловну. Она что-то сжимает под пальто, обхватив себя двумя руками, взгляд ее блуждает по стенам домов. Ефим Григорьевич подходит к ней. Она смотрит на него и сильнее сжимает руками хлеб под пальто.
– Софья Павловна!
Старуха искоса смотрит на Ефима Григорьевича, но через секунду взгляд ее проясняется.
– Ефим Григорьевич. Я вот отдохнуть тут встала. Тяжело идти-то.
Софья Павловна дергается, но позволяет взять себя под руку.
– Ну пойдемте, я провожу вас.
Ефим Григорьевич отрывает ее от стены.
– Хлеб взяли?
– Взя́ла, взя́ла. – Она ударяет на первый слог, Ефим Григорьевич привык к этому, и всё же морщится.
Софья Павловна делает шаг в сторону и увлекает старика за собой.
– Куда вы? Нам туда.
Старуха замирает и снова проводит глазами по стенам домов.
– Да-да, я помню.
Они поворачиваются, и Ефим Григорьевич ведет старуху домой. Она с трудом передвигает ноги, шатается, Ефим Григорьевич поддерживает ее. Она крепко держит руками хлеб.
– Тяжело в очереди-то. Народу тьма. Прут без очереди, давят. Мне женщина одна сказала, шпионов много. Что если шпиона кто поможет поймать, тот двойные карточки получает. Хорошая женщина. У них в доме, говорит, три шпиона было. Хотят народ бунтовать, за немцев агитировать. Что у немцев три состава с хлебом под Лугой стоят, и как город возьмут, будут хлеб раздавать даром.
Ефим Григорьевич морщится: