Вадим Левенталь – Комната страха (страница 15)

Я не осталась у него: всё же я сказала маме, что еду отдать подружке телефон. Сидела в машине и улыбалась, отвернувшись в окно, – перед глазами у меня было последнее: я лежу головой у него на груди, он одной рукой гладит мою спину, а другой щелкает в лэптопе – и в полной тишине поет PJ:

…on Battleship Hill I hear the wind, say: cruel nature has won again…[2]

…и только вернувшись домой, я обнаружила, что забыла у него лифчик.

После этого я видела Егора еще три раза – скорее два с половиной. Он снова пригласил меня на свою вечеринку, на этот раз по телефону, я вызвонила Юлю, и мы пошли. Я взяла ее с собой не потому даже, что неловко приходить куда-то одной – плевать я хотела на все комильфо мира, – а потому что если бы там была Алена, с Юлей проще было бы сразу уйти. Но ее не было. Юля даже спросила у Егора, где она, а он сделал удивленные глаза и сказал: я думал, ты мне расскажешь, не звонит, не пишет. Юля сразу замолчала – я поняла, что она пожалела, что спросила, но не приставать же к ней прямо там, в грохоте и мелькании.

Вечеринка вышла славная: Егору удалось выписать из Берлина какого-то крайне заводного диджея, я утанцевалась вусмерть, в баре колдовали два очень фактурных гея, бутылки у них прямо летали, и коктейли были один другого заманчивее. Юля довольно рано слилась, и правильно сделала – она вообще была какая-то кислая, чего ходить всем настроение портить. За мной стал увиваться какой-то хлыщ – такой, по которому не поймешь, straight он или притворяется: со стороны это забавно смотрится, но представить себя в постели с таким у меня никогда не получалось, – в общем, мне пришлось познакомить их с Егором, я сказала, что посидела бы где-нибудь отдохнула, и мы сели за столик в углу, почти за занавеской – его держали специально для Егора. По дороге к нам прицепилась еще пара каких-то девиц, так что за столиком еле разместились, но зато там не так грохотало, и можно было сравнительно спокойно помолоть языками. Девицы навесились на хлыща, а он продолжал давать мне понять, что он самый клевый и, уж конечно, клевее, чем Егор, который опять больше молчал, а если начинал говорить, то как-то нехотя. В какой-то момент заговорили о кино, и хлыщ спросил, какое кино мне нравится. Я назло сказала, что Линч – не потому что так уж люблю Линча, просто видела, что у Егора была большая про него статья, а мне хотелось его немного разговорить; в общем, это была такая голевая подача. И как выяснилось, удачная: я сразу почувствовала ладонь Егора на своем колене. Тот парень стал на Линча нападать – скукотища, ничего не понятно, – Егор стал хоть и медленно, но заводиться, а я с какого-то момента перестала следить за спором, только делала вид: Егор двигался очень аккуратно и не торопясь, так что когда его пальцы пробрались наконец ко мне в трусики, ему уже не пришлось выдумывать повод, чтобы отправить палец в рот или, например, смочить в коктейле. С кино они переключились на музыку, потом поговорили о Берлине и Лондоне, причем мне даже удавалось иногда хихикать где надо или говорить «точно-точно», но в конце концов мне всё же пришлось спрятать лицо за стаканом, и после этого я плюнула на всё, развернула Егора к себе и поцеловала его нежно-нежно: парню бедному пришлось преувеличенно громко улюлюкать вместе с девицами.

Ночь получилась длинная – мы пару раз наведывались за стойку, где Егоров приятель, похожий на советского физика-вундеркинда, чертил дорожки, танцевали, пили, люди приезжали и уезжали, так что когда мы все-таки свалили уже почти под утро, клуб был всё еще полон. Мы приехали к нему, целоваться начали, еще не открыв дверь, а когда зашли, я усадила его на кровать и стала раздеваться. Егор тянул руки, пытаясь мне помочь, но я мягко отводила их, так что наконец он понял, чего я хочу, и перестал дергаться: сидел и не двигался. Я не торопясь разделась сама и стала раздевать его. Мне хотелось делать всё медленно и самой раздеть его: слишком уж он всё время был какой-то спокойный – я, конечно, никаких таких логических схем не строила в своей голове, но, думаю, мне хотелось поставить, что ли, плотину, чтобы ему пришлось прорвать ее. Я, уже абсолютно голая, расстегнула все пуговицы на его рубашке, на манжетах, сняла ее с него, сняла футболку, потом расстегнула ремень и, по одной, все пуговицы ширинки, расшнуровала ботинки, сняла их, потом носки, стянула брюки, оставив трусы (снимать брюки вместе с трусами всегда казалось мне расточительством: зачем лишать себя удовольствия снять еще и трусы?), и, наконец, осторожно, высвободив сначала член, избавила его и от трусов. У него была смешная фигура: везде длинный и угловатый – член на его тощем животе лежал какой-то из другого места взятой вещью. У меня получилось: он все-таки не выдержал, с силой перевернул меня, и мы еще часа полтора, не меньше, кувыркались по его дивану, кровати, ванной и столу в гостиной. В этот раз я осталась у него, но когда вечером уезжала домой, лифчик я все-таки взять забыла.

Это не были отношения – я даже говорила об этом Юле, когда объясняла, почему не сплю с Савелием. С Савелием, если бы было, всё было бы всерьез: я его любовница, мы встречаемся, он снимает или покупает мне квартиру, где мы трахаемся, мы куда-нибудь ездим, он покупает мне всякие шмотки – ничего этого мне не было нужно. С Егором всё проще пареной репы, – я прямо этими словами говорила, – он мне особо не нужен, и я ему особо не нужна, от этого секс слаще, easy cum – easy go.

Я призналась ей, что сплю с Егором, когда она поделилась со мной своими подозрениями по поводу Алены. Юля, похоже, специально для этого вытащила меня из дома в какую-то кофейню, которую держали ее друзья; сначала ходила вокруг да около, а потом – знаешь, мол, мне так неприятно тебе это говорить, но Алена теперь с Савелием. Я, с одной стороны, мягко говоря, удивилась, а с другой – мне так смешно стало от этого «неприятно говорить», что я все-таки рассмеялась. По ее словам, получалось, что Алена успела вытянуть из Савелия телефон в тот вечер, хоть и была пьяная в сосиску, а потом Юля поняла, что у Алены есть какой-то секрет: она отходила поговорить в сторону, когда ей звонили, стала куда-то пропадать, и один раз она видела их вместе в каком-то кабаке на Конюшенной, Алена перестала звонить Егору, – всё выходило четко. Мне абсолютно всё равно, – сказала я, – с кем Савелий спит; я-то с ним не сплю и не собираюсь, а Егор, это я точно знаю, не скучает. Ну, что да как, я всё вот это Юле объяснила. Она, я видела, подумала, что я блядь, но сказала только, что меня не понимает – что она-то, наоборот, мечтает об отношениях, надежности и всём остальном. Я подумала про себя, что о чем ей еще остается мечтать, если на нее спрос невелик, но ничего не сказала, конечно.

При этом сама она, конечно, ни разу не блядь. Только когда позвонил Савелий – а он позвонил позвать меня поужинать, но я сказала, что с Юлей, и тогда он позвал нас вдвоем, сказал, что отправил за нами машину, пусть мы пятнадцать минут подождем, – она все эти пятнадцать минут провела в сортире, а когда вышла, мне оставалось только в восхищении присвистнуть: она нарисовала себе самое сексуальное лицо – во всяком случае, как она его себе представляла. Я хохотала всю дорогу, пока его водитель вез нас на Крестовский – пришлось даже вспомнить какой-то анекдот, чтобы объяснить Юле, чего я ржу. Сквозь хохот я услышала, как Преступление разговаривает по телефону с Наказанием (или наоборот?) и называет Савелия Законником, – я ухватилась за это, чтобы сменить тему, спросила почему. Водителя к тому времени уже заразили наши смехуечки, потому, говорит, что Савелий Петрович очень уважает закон. Теперь мы уже смеялись втроем, но когда отсмеялись, он все-таки сказал: Савелий Петрович, мол, учился на юридическом и мечтал стать судьей. Несколько минут ехали молча, но потом меня снова пробрало – я вспомнила вдруг, как Савелий однажды тоже разгонял мне: школьником, говорит, всегда кажется, что самое важное – взять и завалить как можно скорее, и только с возрастом понимаешь, что это не главное, а главное – доверие. Я покивала тогда и сменила тему, потому что не скажешь же в ответ на такое: мне-то ты можешь доверять, милый, – но сейчас я представила, как Юля ответила бы ему именно вот этими самыми словами да еще этак с придыханием, – и всю оставшуюся дорогу она пихала меня в бок локтем: что ты ржешь?

Я бы хохотала весь тот вечер, честно говоря, но сдерживалась, чтобы не палиться, – правда было смешно, настоящий спектакль. Юля хлопала глазками и задавала вопросы типа а что вы, Савелий, думаете о?.. потом вдумчиво кивала, выслушивая его ответы – вроде как она подумала и вынуждена была согласиться, – мы, конечно, выпивали, но умеренно – шампанское, белое, – Савелий тем не менее разошелся – я еще, помню, подумала, что некоторым людям нужно давать возможность преподавать в какой-нибудь специально для этого организованной школе, просто чтобы удовлетворить их страсть делиться опытом и знаниями. Он смотрел ей в глаза, постоянно наклонялся в ее сторону и хвалил ее разумность (вы очень, очень разумная девушка), – и по тому, как он иногда взглядывал на меня, я понимала, что он делает это всё в надежде, что делает мне назло, – я утыкалась в бокал, чтобы подавить приступы смеха. Я даже время от времени подыгрывала, чтобы игра не останавливалась, – встревала, не соглашалась и даже «высказывала собственное мнение», хотя, клянусь, у меня не было мнения ни по вопросу о том, как изменились гендерные отношения в России за последние двадцать лет, ни по поводу ситуации на рынке труда, ни, бл…, по поводу таможенной политики. Закончилось всё в результате тем, что мы сели в машину, меня довезли до Моховой, а Юле, конечно же, нужно было дальше – и когда она потянулась поцеловать меня, на ее лице мерцала целая хроматическая гамма чувств – от чё думала, самая крутая? до прости, подруга, но может быть, это судьба? Мама не могла понять, что это я хихикаю как заведенная, даже приспустила очки и оторвалась от фейсбука, чтобы спросить меня, ну и где нынче продают хорошую траву? Впрочем, стандартным ма-ам, пятнадцать лет мне было последний раз очень давно она удовлетворилась и уткнулась обратно в планшет.