Вадим Кучеренко – Видения волхва (страница 1)
Вадим Кучеренко
Видения волхва
Пролог. Кровавая луна
Чёткие, будто вырезанные на камне, очертания деревьев расплылись, а затем растворились в подступивших сумерках. Бледно-жёлтая луна на фоне низко нависшего над землёй хмурого неба стала ярче и, словно обретя недостающую ей прежде силу, прочертила трепещущую серебристую дорожку по зеркальной глади небольшого лесного озера. Чёрная, как смоль, вода дрогнула, разошлась расширяющимися кругами, и из глубины на поверхность без единого всплеска выплыла молодая женщина.
Изгибаясь всем телом, словно она была не человеком, а рыбой, женщина доплыла до огромного валуна, который, наполовину уходя в воду, лежал на берегу озера. Забралась на него. Села, обхватив колени руками, будто пытаясь согреться либо скрыть свою наготу. И в этой позе застыла, незряче глядя на луну в небе. Её глаза были подёрнуты, словно болотной ряской, бледно-зеленой поволокой, а лицо, обрамлённое волосами зеленоватого оттенка, казалось неестественно бледным. Её тело не имело ни малейшего изъяна и могло быть названо сторонним наблюдателем произведением искусства, сотворённым в минуту творческого вдохновения самой природой. Но, вглядевшись внимательнее, этот самый наблюдатель сказал бы, что она обольстительна и отвратительна одновременно, если только эти два понятия совместимы, когда речь идёт о молодой и красивой женщине.
Однако никто не мог видеть её на берегу затерянного посреди дремучего леса озера, за исключением диких зверей и ночных птиц. А самой женщине было, очевидно, совершенно безразлично, какое впечатление она производит на окружающих. Она не сводила глаз с луны и тихо то ли произносила, то ли напевала слова, полные тоски и отчаяния:
– Не надо, прошу, не надо,
Все впустую: слова и слезы.
Жизнь бесцельна и безотрадна,
В сорняки прорастают грезы…
Казалось, что даже звери затаились, а птицы примолкли, прислушиваясь к ней. Ветер уже не шелестел листвой деревьев. Вода не плескалась в озере. Только одинокий дрожащий голос тоскующего живого существа поднимался к небу, тревожа тишину и пробуждая печаль.
Будто поддавшись меланхолическому настроению, желтоватая луна начала темнеть, постепенно приобретая красноватый оттенок. Она словно медленно наливалась кровью. Менялся цвет и лунной дорожки на озере, превращаясь из серебристого в бурый, как будто благородный металл на глазах ржавел, соприкасаясь с водой. Когда луна окончательно превратилась в кровавую рану, зияющую в небе, это произвело впечатление даже на саму женщину, которая до этого, казалось, не замечала изменений в природе. Её голос стих, оборвавшись на самой высокой ноте, будто оборвалась невидимая струна. В неподвижных чертах лица отразилось подобие страха, а болотная ряска в глазах запылала отражённым лунным пламенем. Молодая женщина соскользнула с камня и без всплеска ушла под воду, скрывшись в спасительной для неё глубине озера.
Весь подлунный мир затих и притаился. Только кровавая луна, его всевластная повелительница, безмолвно и угрожающе взирала с неба на землю, предвещая беды и несчастья своим подданным…
Глава 1. Знамение
сбывается
В комнате, служившей в Усадьбе волхва кабинетом хозяина и одновременно библиотекой, стоял крепкий, устоявшийся от времени, дух старых книг. Грубо выструганные из дерева самодельные полки заполняли массивные фолианты вперемешку с небольшими, в половину машинописного листа и даже меньше, изданиями, многие из которых, казалось, могли рассыпаться в прах при малейшем прикосновении. Встречались книги, написанные от руки. Буквы в них почти стёрлись от времени и плохо читались. Было невозможно понять, сколько веков назад их написали, а иногда даже и то, на каком языке. Некоторые из этих языков считались вымершими. По соседству стояли книги на иностранных языках – «Arbatel De Magia Veterum», «Pseudomonarchia Daedonum», «Liber Juratus Honorii», и с древнеславянской вязью – «Воронограй», «Куроглашенник», «Птичник», «Сновидец», «Мысленник», «Звездочетие». Было заметно, что одними часто пользовались, а другие покрывал густой слой пыли. Это выдавало предпочтение, которое оказывалось тем или иным книгам.
За таким же, как и книжные полки, самодельным столом сидел сам хозяин Усадьбы волхва, Олег Витальевич Засекин, он же – жрец Велеса по имени Горыня. Это был молодой ещё человек, которого старили густая окладистая борода и длинные, спадающие на плечи волосы, придававшие ему не по годам благообразный и степенный вид. Одет он был в простую посконную рубаху, сшитую из домотканого холста, без вышивки и с несколькими пуговицами на вороте. Ткань, изготовленная из конопли, была более грубой, чем льняная, но намного прочнее.
В этот вечер Олег читал «Волховник», старинный фолиант в кожаном переплете с медными, позеленевшими от времени уголками и такой же застежкой в виде медвежьей лапы. Расстегнув пряжку, скрепляющую переднюю и заднюю стороны кожаной обложки книги, он медленно перелистывал тяжелые страницы, покрытые витиеватой старославянской вязью и картинками. Буквы, соединяясь одна с другой, связывались в непрерывный орнамент, картинки были нарисованы от руки. Читая надписи, Олег безмолвно шевелил губами, а иногда повторял их вслух. Казалось, он что-то упорно искал и не мог найти. Его отвлекал громкий вороний гай, доносившийся со двора дома и проникавший в комнату даже сквозь закрытое окно. В светлых сумерках было видно, как вороны суматошно летают над домом. Обычно они сидели на крыше, наблюдая за окрестностями, и лишь изредка каркали, переговариваясь или окликая друг друга.
– Велес бы побрал этих неугомонных птиц! – произнёс Олег с досадой. – И чего они так сегодня раскричались? Вот наложу на них заклятие немоты, тогда будут знать, как мешать жрецу языческого бога!
Но он явно не собирался выполнять свою угрозу, поскольку даже не стал открывать главу «Воронограй», в которой описывались приметы и гадания по крику воронов и ворон, их язык и обычаи, а также то, как можно получить безграничную власть над этим беспокойным и свободолюбивым птичьим племенем. Вместо этого Олег закрыл книгу, скрепил её медной медвежьей лапой и поставил фолиант на привычное место на книжной полке. После этого он вышел из библиотеки, с порога на прощание бросив взгляд сожаления на книги, чтение которых было его любимым вечерним времяпрепровождением.
Выйдя, Олег остановился в замешательстве, не зная, куда пойти – в спальню, где давно уже безмятежно почивала его жена, или на кухню, где, в чём он не сомневался, находился единственный человек, который мог открыть ему причину непривычного вороньего переполоха, помешавшего в этот вечер его занятиям. Если, конечно, Тимофея можно было назвать человеком, в чём Олег иногда сильно сомневался. Подумав, он направился на кухню. Любопытство пересилило, тем более что спать ему всё равно ещё не хотелось.
Значительную часть кухни занимала русская печь, на которой независимо от времени года предпочитал спать Тимофей, устроив себе здесь уютную лежанку из одеял и подушек. Поэтому печь протапливали даже летом, в самые жаркие дни. Но Тимофею это было нипочём. Заросший с головы до ног густыми вьющимися волосами, так что даже крошечного личика его было невозможно рассмотреть из-за ниспадающего на плечи шелковистого водопада, он нежился в этом тепле, уверяя, что «жар костей не ломит, вон души не гонит», а вот от холода и сырости его старые косточки начинают «ныть» и не дают ему «ни житья, ни покоя». Всем домочадцам приходилось мириться с капризом старика, тем более что лето пролетало быстро, а зима с её холодами длилась долго. И не было ничего лучше на свете, чем горячая русская печь, когда за окнами трещат лютые морозы. Вечерами все собирались на кухне, а Тимофей, благодушествуя, попивал чай из большого серебряного самовара, который кипел на столе с утра до вечера, и рассказывал байки из своей прошлой жизни, зачастую казавшиеся фантастическими, но от этого не менее интересными.
Однако в этот вечер всё было иначе, в чём Олег с удивлением убедился, войдя в кухню. Самовар стоял на столе остывший, а Тимофей сидел, свесив ноги, на холодной печи, и весь его понурый вид выражал скорбь и даже страх. Это было так непохоже на старика, что Олег поразился до глубины души и сильно забеспокоился.
– Что с тобой, дружище? – воскликнул он. – Уж не заболел ли ты?
Тимофей с укоризной посмотрел на него и даже качнул косматой головой, будто осуждая за подобное предположение. Но промолчал, словно ему было тяжело говорить. Олег встревожился ещё сильнее. Обычно Тимофей был разговорчив, иногда даже слишком, и приходилось прибегать к разного рода невинным хитростям, чтобы прервать нескончаемую нить его повествования, при этом не обидев его. Болтливость старика даже вошла в поговорку между домочадцами, и до этой минуты Олег и подумать не мог, что внезапная молчаливость Тимофея может вызвать у него тревогу.
– Тогда в чём дело? – продолжал настойчиво расспрашивать он. – Я никогда тебя таким не видел!
– А ты в окно нынче зрил? – наконец нарушил молчание Тимофей. Голос у него был ещё более жалким, чем вид.
– А как же, – утвердительно кивнул Олег.
– Ничего не заметил?
– Всё как обычно, – подумав, ответил Олег. – Если не считать ворон. Какие-то они нынче беспокойные. Ты не знаешь, что с ними случилось?