Вадим Кучеренко – Любаша (страница 5)
– Как говаривал Кичатов, в море самое лучшее время – адмиральский час. Он наступает на судне после обеда. Думаю, в нашем доме склянки пробьют после поминального ужина. Все будут сыты, а, следовательно, настроены благодушно. И воспримут последнюю волю покойного с философским спокойствием.
Заманский с видимым восхищением произнёс:
– Вы очень мудры, Софья Алексеевна!
Вдова улыбнулась, польщённая этой неприкрытой лестью. Но вдруг ей пришло в голову, что нотариус смеётся над ней. Она бросила на него проницательный взгляд, но не смогла рассмотреть на лице собеседника ничего, к чему можно было бы придраться. Софья Алексеевна поджала губы, словно удерживая во рту язык, которому едва не дала волю. Вместо этого она, промокнув глаза под вуалью платочком, тихо, будто отвечая на собственные мысли, сказала:
– Я прошла хорошую школу. Кичатов был прекрасным учителем жизни. Правда, временами немножко грубоватым. Ну, да Бог ему судья, а не я…
Софья Алексеевна грустно вздохнула и громогласно закончила:
– Вечная ему память!
Промолчать было бы невежливо, однако Заманский не успел ответить на это откровение. В гостиную почти вбежала молодая женщина, в чертах лица которой без труда находилось сходство с Софьей Алексеевной. Её можно было бы назвать красивой, если бы на её губах слишком часто не мелькала ироничная улыбка человека, знающего о тёмных закоулках жизни всё, что только можно знать, которая придавала лицу неприятное выражение. Следом за ней вошёл мужчина средних лет с привлекательной для многих женщин внешностью. Однако и в его красивом холёном лице имелась червоточина – беспокойные глаза человека, вынужденного постоянно скрывать свои истинные мысли и мотивы поступков. Это были Вера, старшая дочь Кичатова, и муж его младшей дочери Павел Юрков. Вера была возмущена до глубины души, и не скрывала этого, а Павел только посмеивался, но каждый раз, когда она смотрела на него, требуя подтверждения своих слов, согласно качал головой.
– Мама, ваша Любаша совсем обнаглела! – с порога закричала Вера, не обращая внимания на нотариуса, стоявшего у камина, словно тот был не чужим человеком, а членом семьи, с присутствием которого можно было не считаться. – Пробежала мимо нас с Павлом как очумелая…
Юрков ядовито хихикнул.
– Кичатов сказал бы – как ошпаренный стасик.
После чего он счёл нужным пояснить, с удовольствием наблюдая за тем, как присутствующие реагируют на его слова:
– Стасиками, чтобы вы знали, на судах в море называют тараканов.
Софья Алексеевна брезгливо поморщилась.
– Фу, какая мерзость! К чему такие подробности?
Никого не слушая, Вера продолжала изливать свой гнев.
– Она едва не сбила нас с ног, словно мы с Павлом невидимки!
Софья Алексеевна, кинув на нотариуса торжествующий взгляд, в котором можно было прочитать, что сбываются её самые худшие предположения, примирительно сказала:
– Я только что говорила Иосифу Аристарховичу, что собираюсь уволить эту дрянь. Так что можешь ни о чём не волноваться.
Юрков радостно осклабился и спросил:
– Может быть, отдадите её нам?
Но под негодующим взглядом сразу обеих женщин он перестал улыбаться и уже совсем другим тоном произнёс:
– Вы же знаете, Софья Алексеевна, у вашей дочери слабое здоровье. Наденьке трудно работать и вдобавок вести домашнее хозяйство.
Но Софья Алексеевна была не так проста, чтобы поверить ему или даже посочувствовать.
– Даже не надейся! – жёстко отрезала она. – От такой домработницы только и жди что беды в доме. Все равно как от девятибалльной волны на море по шкале Бофорта. Неряха, нахалка, грубиянка! И, кроме того, слишком послушная воле хозяина. – Она презрительно усмехнулась и многозначительно спросила: – Надеюсь, пояснять не надо, что я имею в виду?
Никто из присутствующих не настаивал. Вера, показывая глазами на нотариуса, с укоризной воскликнула:
– Мама!
А Юрков, идя на попятную, равнодушно заметил:
– Следовательно, хорошей рекомендации Любаше от вас не получить? Тогда придется и мне внести ее в свой «чёрный список».
– Сделай милость! – сурово взглянула на него Софья Алексеевна. И вдруг, будто вспомнив о чём-то, с плохо скрытой тревогой спросила: – Кстати, где твоя жена? И где твой муж, Вера?
Вера, утомлённая недавней вспышкой гнева, безучастно ответила:
– Они пошли в беседку. Надя вдруг захотела прочитать Алексею свой последний перевод стихотворения какого-то зарубежного поэта.
И с той же презрительной интонацией, которая так часто проскальзывала в голосе её матери, когда та говорила о домработнице, она произнесла:
– Бедная сестрёнка! Она так и не смогла забыть своё детское увлечение поэзией.
Будто притаившаяся в траве змея, которая подкрадывается и кусает незаметно, Юрков, не желая оставаться в долгу, сделал вид, что поддержал её.
– Бедный Алексей! – сочувственно произнёс он. – Уверен, он сейчас мечтает только об одном – черпануть бортом и принять в свой трюм рюмашку водки. А вместо этого ему приходится выслушивать поэтические завывания моей женушки. Лично я скорее бы согласился пережить хуррикан в открытом море. А это ураган, сила ветра в котором достигает шестидесяти метров в секунду.
Софья Алексеевна заметно встревожилась.
– Вдвоём? В старой беседке? – проговорила она вполголоса. – Этого еще не доставало…
Неожиданно вдова закричала во всю силу своих могучих лёгких:
– Любаша!
Когда на её призыв никто не откликнулся, Софья Алексеевна возмущённо пробормотала:
– Да где же она?! Вот ещё беда на мою голову!
И снова рявкнула, как пароходная сирена:
– Любаша!
На этот раз её зов возымел действие. В дверях появилась та, кого Софья Алексеевна призывала. Во взгляде молодой женщины можно было прочитать недоумение, но она ничего не спрашивала, молча ожидая приказания.
– Где ты шляешься, бездельница? – накинулась на неё Софья Алексеевна, радуясь, что есть на ком сорвать своё зло. – Я кричала, как ревун на маяке! Вот, из-за тебя голос надорвала, теперь неделю буду хрипеть, как старый боцман на шконке…
Это был несправедливый упрёк, но возражения, на что надеялась в глубине души вдова, не последовало.
– Простите, Софья Алекеевна, – кротко сказала молодая женщина, опустив глаза. – Я выполняла ваше распоряжение.
Не видя, к чему можно было бы придраться на этот раз, Софья Алексеевна была вынуждена сменить гнев на милость.
– Позови Надю и Алексея, – приказала она, даже не подумав о том, что ей следовало бы извиниться перед своей домоправительницей. – Они в старой беседке в саду. Скажи, что я жду их немедленно!
– Хорошо, Софья Алексеевна.
Произнеся это, Любаша вышла из гостиной с достоинством и смирением великомученицы. Однако во взглядах, которые провожали её, было всё, что угодно, кроме сочувствия.
Глава 3
В саду, который начинался сразу за домом, было тихо и сумрачно, словно в заколдованном лесу, и казалось, что здесь могут обитать лешие, кикиморы и прочая нежить, от которой людям лучше держаться подальше. Но Любаша шла с опаской не поэтому, а чтобы случайно не зацепиться за колючую ветку или раскидистый куст и не испортить платье. Она отводила ветви руками и обходила заросли стороной. Тропинка вилась между деревьев, и было приятно ступать по опавшим прелым листьям, устилавшим землю.
Мягкий ковёр под ногами скрадывал шаги, и те двое, которые находились в старой беседке, не заметили её приближения. Они были увлечены, рассматривая старые полустёртые надписи, когда-то вырезанные ножом на столешнице, и им не было дела до всего остального мира. Они забыли о его существовании, как это бывает, когда люди безмерно счастливы или глубоко несчастны.
Неслышно подойдя к беседке, Любаша не стала входить, а некоторое время стояла, прислушиваясь к тихому разговору, то ли потому, что ей было любопытно, то ли не желая помешать и нарушить уединение двух молодых людей.
Младшей дочери Кичатова Надежде было едва за двадцать, а благодаря утончённым чертам лица, которое поэты обычно называют одухотворённым, она казалась совсем юной и наивной. У мужа её сестры Алексея было невыразительное, но доброе лицо сильно пьющего человека. Они были почти ровесниками, с разницей всего в два или три года, однако Алексей, словно долго находившаяся в употреблении и сильно потёртая монета, выглядел намного старше Надежды. Обычно внешне он представлял собой понурого, словно сильно уставшего от жизни человека, говорившего, будто ухающая сова, глухо и монотонно. Но сейчас голос его изменился, стал звонче, точно помолодев. Любаша, хорошо знавшая Алексея, очень удивилась, услышав его. Может быть, ещё и поэтому она остановилась перед беседкой, не спеша войти.
Через прорехи в стенах строения Любаша видела, как молодая женщина склонилась над столом и медленно водила по нему пальцами, словно слепой, читающий шрифт Брейгеля. Глаза у Надежды были печальными, не соответствующими нарочито весёлому голосу, которым она говорила.
– А вот эту я вырезала, когда мы с тобой первый раз встретились…
– Меня пригласил в дом твой отец, – сказал мужчина. И, помолчав, добавил: – Помню, это была суббота.
Но женщина возразила:
– И вовсе нет. Воскресенье!
– Нет, суббота, – настаивал Алексей, словно это было очень важно для него. – Как я могу забыть этот день!
Лицо Надежды вспыхнуло, будто в сказанных словах имелся тайный подтекст, который был понятен только им двоим. Опустив глаза, она тихо, будто читая надпись на столе, произнесла: