Вадим Кучеренко – Любаша (страница 4)

– Да, Софья Алексеевна, – покорно ответила молодая женщина.

Её смирение несколько смягчило Софью Алексеевну. И она снизошла до пояснения.

– Тем более ты знаешь о пристрастии мужа Верочки, Алексея, к этому зелью. Поэтому убери водку совсем.

Немного помолчав, словно обдумывая возникшую проблему, она решительно заявила:

– За помин души моего покойного мужа мы выпьем красного вина. Это будет и пристойно, и без неприятных последствий. Ты согласна со мной?

Любаша не стала возражать, кротко сказав:

– Да, Софья Алексеевна.

Внезапно вдова заметила портрет мужа на стене и, вероятно, уже забыв, что перед отъездом на кладбище она сама приказала дворецкому его здесь повесить, гневно вскрикнула:

– А это ещё что такое?!

– Где, Софья Алексеевна? – не поняла её Любаша.

Разволновавшаяся Софья Алексеевна, забыв о хороших манерах, как это с ней нередко случалось в подобных случаях, показала пальцем на картину.

– Я спрашиваю, зачем сюда повесили этот ужасный портрет?

И, не дожидаясь, ответа, она приказала:

– Немедленно снять! Он навевает на меня тоску.

После этого она, качая головой, осуждающе произнесла:

– Как ты неделикатна, Любаша, просто ужас! Сразу видно отсутствие должного воспитания и в детстве, и позже.

Не поднимая головы, молодая женщина тихо проговорила:

– Да, Софья Алексеевна. Вы совершенно правы.

Софья Алексеевна раздражённо хмыкнула.

– Я знаю это. И поэтому тебе совершенно не за что на меня сейчас обижаться, Любаша.

– Разумеется, Софья Алексеевна.

Вдова хотела сказать что-то ещё, но ей помешал человек лет шестидесяти на вид, который, казалось, не вошёл, а проскользнул в гостиную через приоткрытые двери, не притрагиваясь к ним. У него были округлые жесты, умные грустные глаза и словно извиняющаяся за что-то улыбка, которая почти никогда не сходила с его губ. Одет он был в тёмный старомодный костюм с кусочком чёрного крепа в лацкане. Видимо, он также приехал с кладбища, потому что, минуя вдову, сразу подошёл к молодой женщине со словами:

– Здравствуйте, Любовь! Простите старика, всё время забываю ваше отчество.

Его голос был мягок и приятен, и Любаша, до этого говорившая сухо и без эмоций, ответила таким же:

– Добрый день, Иосиф Аристархович.

– Такой печальный день, не правда ли?

Сказав эти необходимые слова, старик любезно произнёс, не посчитав нужным скрывать свои мысли:

– Вам очень идет это платье!

– Спасибо, Иосиф Аристархович, – дрогнувшим голосом ответила молодая женщина, впервые проявив свои долго скрываемые чувства. – Простите, но мне надо выполнить распоряжение Софьи Алексеевны.

Едва сдерживая слёзы, Любаша сняла портрет со стены и вышла из гостиной, держа его в руках перед собой, словно икону. Она была так взволнована, что совсем забыла о сыне. А сам мальчик не рискнул напомнить о себе и остался под столом, где он притаился, словно перепуганная близостью кошки мышка, спрятавшись за одну из массивных ножек.

После её ухода Заманский подошёл к камину и протянул руки к огню, зябко поёживаясь.

– Как девочка расстроена похоронами Андрея Олеговича! – произнёс он, ни к кому не обращаясь и глядя на колеблющиеся языки пламени.

Софья Алексеевна усмехнулась.

– Вы так считаете, господин Заманский?

Будто не замечая язвительного тона вдовы, он дружелюбно обратился к ней с вопросом:

– Вы не находите, Софья Алексеевна, что в наше время подобное отношение наёмной работницы к своему работодателю выглядит весьма трогательно?

– Не нахожу, – резко ответила она. – Зато испытываю неодолимое желание пожелать ей семь футов под килем и дать расчёт.

Заманский бросил на неё быстрый предостерегающий взгляд, но сразу же снова перевёл его на огонь, ничего не сказав.

– Надеюсь, причина веская? – спросил он после недолгого молчания.

– Чрезвычайно, – почти грубо ответила Софья Алексеевна, не желая скрывать своих чувств. – Я не хочу видеть в своём доме грустные лица. От этого у меня может разлиться желчь. – В её голосе появились жалобные нотки, словно она надеялась вызвать сочувствие. – А мне сейчас как никогда нужно быть сильной. Ведь на мои хрупкие женские плечи возложена великая миссия – уберечь компанию мужа от банкротства. – Возвысив голос, она торжественно, будто произносила клятву, сказала: – Ради наших с Кичатовым дочерей и будущих внуков.

Но вышло это не очень убедительно. Или нотариус был недоверчив от рождения. Он с нарочитым удивлением посмотрел на вдову и, смягчая свои слова улыбкой, спросил:

– О каком банкротстве вы говорите, Софья Алексеевна? Слава Богу, дела идут хорошо. Несмотря на отсутствие Кичатова, предприятие процветает.

Но вдова не собиралась сдаваться.

– Всё это одна только видимость, Иосиф Аристархович, уж вы-то должны, кажется, это понимать, – возразила она таким тоном, будто говорила с неразумным ребёнком, заявляющим, что он будет жить вечно. – За те три года, что с нами нет моего покойного мужа, репутация компании на рынке несколько пошатнулась. Хватит ли у меня теперь сил вернуть всё на круги своя?

Заманский понимающе покачал головой и сочувственно заметил:

– Но если вы, Софья Алексеевна, и в самом деле опасаетесь, что не справитесь…

Нотариус сделал паузу, и только когда нетерпение вдовы проявилось в шумно выдохнутым могучими лёгкими воздухе, который она долго сдерживала, словно опасаясь не расслышать его, он закончил:

– Думаю, Алексей, муж Верочки, может возглавить компанию.

И, не давая ей времени на возражения, продолжил, будто пытаясь подсластить горькую пилюлю:

– А благодаря Павлу, мужу Наденьки, компании Кичатова обеспечены квоты на добычу рыбы на много лет вперед. Так что на вашу долю останется только стричь купоны.

Софья Алексеевна возмущённо взмахнула руками, и если бы Заманский стоял ближе к ней, и она могла бы до него дотянуться, то ему едва ли бы удалось устоять на ногах.

– Вы неисправимый оптимист, Иосиф Аристархович, – заявила она гневно, будто обличая его в чём-то предосудительном. – А ведь сами знаете, что у Алексея случаются длительные запои. И тогда он не то что за компанию – за себя отвечать не способен. И ещё вопрос, сохранит ли свою должность начальника департамента рыбного хозяйства Павел. Это будет зависеть от нового губернатора края.

До этого вдова говорила громко, почти кричала, но вдруг перешла почти на шёпот и даже оглянулась, будто желая удостовериться, что их никто не подслушивает.

– Наш нынешний, насколько мне известно, потерял расположение президента. И его судьба, образно говоря, висит на волоске.

Её собеседник, словно желая оправдать вынесенный ему вердикт, с грустной улыбкой пошутил:

– Надеюсь, наш президент не уподобится Атропос, одной из трех древнегреческих богинь судьбы. И не перережет этот самый волосок.

Но Софье Алексеевне уже надоел этот разговор, и она не стала его разубеждать, а только с горькой иронией заметила:

– Вы, как всегда, поражаете своей эрудицией, Иосиф Аристархович. Но мне сейчас не до мифологии и ваших шуток. Сиюминутные заботы одолевают, знаете ли. Вы уж простите бедную вдову!

Заманский замахал руками, будто сама мысль о том, что кто-то перед ним провинился и теперь он должен его прощать, была ему нестерпима.

– Что вы, что вы, Софья Алексеевна! – запротестовал он. – Это вы извините меня, что сел ненароком на своего любимого конька.

И, желая сменить тему, нотариус деловито спросил:

– Когда прикажете огласить завещание Кича…

Но, будто поперхнувшись словами, он закашлялся, а потом с виноватым видом договорил:

– Вашего покойного супруга?

Софья Алексеевна подумала и решительно произнесла: