Вадим Кучеренко – Любаша (страница 2)

Движения молодой женщины были легки и грациозны, словно она танцевала, а не выполняла скучную нудную работу. Впечатление не портило даже строгое чёрное платье, доходящее до щиколоток и напоминавшее монашеское одеяние. У неё были ниспадающие на плечи волнистые золотисто-медные волосы, ярко-зелёные, чуть желтоватые глаза, полная грудь, тонкая талия и мощные бёдра женщины, уже познавшей радость материнства. Мальчику она показалась прекрасной феей, сошедшей с одной из картинок в его книжке со сказками. И он невольно залюбовался ею, затаив дыхание, чтобы не выдать своего присутствие. Он знал, что если мама увидит его, то сразу отправит в крошечную комнату, которую им отвели под самой крышей этого огромного особняка, похожего на дворец. Так бывало каждый раз, когда он «праздно шатался по дому», чтобы он «не путался под ногами» и «не мозолил глаза». Смысла этих фраз малыш не понимал, а спрашивать опасался, предполагая, что за ними кроется нечто очень неприятное и даже страшное, а потому всегда безропотно подчинялся. Но он редко видел свою маму радостной, и потому сейчас не бросился к ней и не ушёл, а притаился за дверью, чтобы вдоволь полюбоваться ею и не вспугнуть улыбку, опустившуюся на её губы, словно чудесная яркая бабочка.

Но улыбка внезапно пропала, а лицо омрачилось, когда в гостиную в противоположную дверь вошел мужчина с картиной в руках. Было ему лет тридцать пять на вид, и он имел довольно привлекательную наружность для тех, кто ценит в мужчинах рост и ширину плеч, а также грубые черты лица, будто вытесанного топором из дерева. Но в глазах молодой женщины мелькнуло пренебрежение, которое она попыталась скрыть, сделав вид, будто пересчитывает столовые приборы. Немного постояв, и так и не дождавшись, что на него обратят внимание, мужчина нахмурился и спросил:

– Куда его, Любаша?

Молодая женщина, к которой он обратился, подняла голову и, будто только сейчас заметив его, безучастно проговорила:

– А, это ты, Пётр… Что это у тебя?

– Портрет покойного хозяина, – недовольным тоном ответил мужчина. – Велено было повесить перед поминальным обедом в гостиной для всеобщего обозрения.

– Так исполняй, что велено, – равнодушно сказала молодая женщина. – Ты это любишь, Петруша.

– Да куда вешать-то? – раздражённо спросил Пётр. – Об этом и спрашиваю. Софья Алексеевна шкуру спустит, если что не так сделаю. Сама знаешь, ей только дай повод.

– «Не становись между драконом и яростью его», – насмешливо процитировала молодая женщина. – Если бы ты читал Шекспира, Петруша, то знал бы об этом. Как и то, что участь твоя незавидна в любом случае.

– Опять ты за старое, Любаша, – буркнул Пётр. – Несёшь невесть что. Сама-то поняла, что брякнула? Я ровным счётом ничего.

– Тебе и не надо, – презрительно сказала она. – Оглоблин ты и есть Оглоблин, простая душа. А портрет можешь повесить вместо этого натюрморта.

Она показала на картину на стене, на которой были изображены фрукты, разбросанные в живописном беспорядке по столу. Следуя её молчаливому указанию, Пётр снял натюрморт и вместо него повесил портрет, перевязанный черной лентой. После этого он обошёл вокруг стола, внимательно разглядывая бутылки. Закончив обход, он важно изрёк:

– Водки мало!

Не глядя на него, Любаша равнодушно ответила:

– Достаточно.

Пётр вскипел, словно ему было нанесено личное оскорбление.

– А я говорю – мало! – повысив голос, заявил он. – Что вы, бабы, в этом понимаете!

– Да уж не меньше тебя, Петруша, – усмехнулась молодая женщина. – Ведь это поминальный ужин, а не попойка, олух ты царя небесного!

На этот раз мужчина не обиделся, словно не услышал оскорбления или привык к такому обращению. Осуждающе покачав головой, он убеждённо произнёс:

– Хозяин любил выпить водочки. Он не одобрил бы такого скупердяйства. Так бы рявкнул – стены задрожали!

Однако, услышав это, неожиданно обиделась Любаша и почти гневно прикрикнула на собеседника:

– Какой он тебе хозяин? Ты что, его дворовый пес? Не смей так называть Кичатова!

Высказав это, и будто сама испугавшись своей внезапной вспышки, она перекрестилась и тихо промолвила:

– Мир праху его!

Пётр криво усмехнулся.

– Для тебя Андрей Олегович, разумеется, был не хозяин, а мил-дружок, – сказал он и язвительно добавил: – Я-то свой шесток знаю!

Молодая женщина подошла к нему и, пересилив себя, погладила рукой его плечо.

– Да ты никак ревнуешь? – спросила она, постаравшись придать голосу нежные интонации. – Вот глупый! Что было, то быльём поросло. А сейчас наше с тобой время пришло, Петруша.

Мужчина с недоумением посмотрел на неё и спросил:

– О чем это ты, Любаша?

– Подожди немного, сам всё увидишь и поймешь.

– А я не хочу больше ждать! – заявил мужчина и попытался ее обнять. – И так уж сколько ждал. Люба ты моя!

Вырвавшись из его объятий, молодая женщина, поправляя платье, гневно закричала:

– С ума сошел?!

– А что не так? – недоумённо спросил Пётр. – Или противен я тебе?

Заметив его обиду и не желая растравлять её, Любаша примиряюще произнесла:

– Мне бабушка, помню, говорила: дух человека, не похороненного в земле, бродит в тех местах, где он обитал при жизни.

Она кивнула на портрет, висевший на стене.

– А вдруг дух Кичатова сейчас здесь? И наблюдает за нами?

Но Пётр, распалённый недавней близостью и жаром её соблазнительного тела, не испугался, а запальчиво возразил:

– И что из того? Я-то много лет смотрел, как он тебя тискает у меня на глазах. Пущай теперь он поглядит!

Он снова приобнял женщину и на этот раз попытался поцеловать её. Она, понимая, что это бесполезно и только приведёт к ссоре, уже не сопротивлялась. Неожиданно заскрипела приоткрывшаяся дверь, и в дверном проёме показался мальчик, который всё это время молча наблюдал за ними в щелку, а сейчас едва не плакал, думая, что его маму обижают. Заметив сына, Любаша с неожиданной силой оттолкнула мужчину.

– Остынь, говорю! – зло произнесла она. – Не то в глаз дам, ей-богу! Будешь светить, как маяк в ночи.

– Что с тобой, Любаша? – удивлённо спросил Пётр, потирая ушибленное плечо. – Белены объелась?

– Видишь, ребенок смотрит, – пояснила она. – Постыдился бы!

Пётр оглянулся и тоже увидел мальчика. Мужчина поморщился, но промолчал и отошёл к камину, чтобы подбросить дров в затухающий огонь.

– Что тебе, оленёнок? – ласково спросила молодая женщина, подходя к сыну. – Надоело гулять?

– Мама, я кушать хочу, – жалобно произнёс малыш. – Можно мне колбаски? Или кусочек хлебушка?

– Конечно, сынок! Пойдём, я тебе дам вкусную котлету. Ведь ты любишь телячьи котлетки?

– Очень, – улыбнулся сквозь слёзы мальчик. И с тревогой спросил, озираясь: – А разве мне можно здесь?

– А кто нам с тобой запретит? – с нарочито удивлённым видом произнесла Любаша. – Никого же нет. Садись за стол! На любой стул.

– Куда захочу? – не поверил своему счастью мальчик. – Правда-правда?!

– Я же сказала, – улыбнулась женщина. – Не заставляй меня повторять дважды.

Мальчик подошёл к столу и после недолгого раздумья предсказуемо показал на стул, напоминающий трон.

– А сюда можно?

Молодая женщина кивнула, и он быстро забрался на стул, слишком высокий для него. Устроился поудобнее и с блаженным видом начал махать ногами, недостающими до пола. Любаша поставила перед ним красивую позолоченную фарфоровую тарелку с котлетами, от которых ещё шёл пар, и подала серебряную вилку. Мальчик наколол котлету на вилку и начал есть, аккуратно откусывая маленькие кусочки. Сначала он держался настороже, но постепенно увлёкся и забыл об опасности, которая грозила ему, если бы кто-нибудь из владельцев дома неожиданно вошёл в гостиную и увидел его. До этого дня такое было строго запрещено, и малыш прекрасно усвоил урок, даже мысленно не смея нарушить запрет. Но некоторое время тому назад что-то начало меняться в окружающей его жизни, незаметно и исподволь. Он это чувствовал, только не мог оформить в осознанную мысль, и лишь присматривался, озираясь вокруг себя, словно перепуганный зверёк.

Глядя на сына, такого счастливого, и в то же время озабоченного, даже чрезвычайно озадаченного непривычной ему ситуацией, Любаша прикусила губу и отвернулась, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся на глаза слёзы. Но при этом она встретилась взглядом с Петром, который хмуро смотрел на происходящее и что-то недовольно бормотал себе под нос.

– Ты что там бурчишь? – резко спросила она.

– Я говорю, пусть ест поскорее и уходит от греха подальше, – сказал Пётр, стараясь говорить как можно тише, словно боясь, что их подслушают. – А то скоро хозяева вернутся с кладбища. А если Софья Алексеевна увидит? То-то рассердится!

Любаша тоже нахмурилась и не предвещающим ничего хорошего голосом спросила:

– Это ещё почему?

– Сама знаешь почему, – ушёл от ответа Пётр, смущённый её злым взглядом.

– Ничего я не знаю и знать не хочу! – сказав это, она отвернулась от мужчины и ласково погладила сына по голове. – Кушай, мой оленёнок! Не глотай, жуй медленно, как я тебя учила. Веди себя за столом прилично, как все воспитанные мальчики.

Ничего не понимающий Пётр с удивлением спросил:

– И давно ты стала такой храброй?