Вадим Крабов – Заговор богов (страница 54)

– Тьфу! – презрительно сплюнул Адыгей и отвернулся. – Нужен ты мне. – Его беспокоили совсем другие мысли, а не путаность верований глупого пастуха.

Флавий не сразу, но успокоился. И продолжил нервную болтовню:

– А как он умен! Как скажет, так понимаешь – вот Великий Человечище! Видят боги – останется в веках. Из современников его можно с Сергием сравнить. Об этом умнейшем муже слышал, Адыгей? В Месхитии живет… жил. Раб-философ! Был, то есть, рабом, конечно. Я потому месхитинские вина чту – отдаю ему дань. Он целую оду о местном вине написал, я из нее цитировал, помнишь? Теперь он вроде бы в пятно альганское перебрался… как его… – Невероятно морщинистый лоб наморщился еще сильнее.

– В Сильвалифирию? – нехотя подсказал Адыгей. Назвал ближайшее к Месхитии пятно, ставшее отдельным государством.

– Точно! Так ты знаешь Сергия?! – восторженно воскликнул пастух и вскочил, намереваясь то ли обнять своего охранника-надзирателя, то ли желая просто размяться.

Флавия вдруг выгнуло до невозможности, до хруста в спине, и повалило на ветви ближайшего кустарника. Он повис на них немыслимым мостом, едва ли не касаясь затылком собственных пяток. Тело затрясло, изо рта пошла густая пена, нехотя потекшая к ноздрям. Но когда к припадочному подбежал ошеломленный Адыгей, Флавий уже расслабленно валился на траву. Тиренец подставил руки, чтобы смягчить падение.

Потрогал пульс – сердце билось сильно и ровно, но сознание не возвращалось.

– Флавий, очнись! – крикнул он и дал больному хлесткую пощечину.

Голова легко мотнулась, будто сидела не на крепкой шее, а на веревке. Адыгей замахнулся другой рукой, чтобы исправить ошибку, но вдруг встретился с Флавием взглядом. Когда только тот успел очнуться?

Мутные темно-карие глаза были безумными. Точнее, без разума, пустыми. Лицо застыло, будто схваченное лаком, густая белая пена расползлась по щекам, скрывая глубокие трещины-морщины, казавшиеся жесткими, прорезанными прямо до кости. Невольно захотелось подсмотреть, как он бреется.

– Грязный варвар! – прошипел Флавий и ловко схватил тиренца за шею. В правой руке возник поясной нож. Изумленный радикальным изменением своего подопечного, Адыгей продолжал сидеть рядом с лежащим эритрейцем на коленях, запаздывая предпринять хоть что-то.

Лезвие скользнуло по пленке «универсальной защиты», и правая рука пастуха ушла в пустоту. Тогда он легко повалил «ночного волка» на землю, оседлал и принялся душить, не переставая изрыгать ругательства. Горло варвара оказалось неимоверно твердым, пальцы не могли продавить голую загорелую кожу и даже будто не касались ее.

Адыгей смотрел в лицо Флавия, вглядывался в каждую черточку, пытаясь найти в них разгадку кардинального изменения, и одновременно решал: зарезать проводника или не стоит. Правая рука давно сжимала рукоять кинжала. Вдруг послышался хрустящий стук, и тело душителя мешком свалилось на тиренца. Рядом показались чьи-то ноги, одетые в штаны из каганской ткани защитного цвета. Подняв взор выше, Адыгей наткнулся на ухмыляющееся лицо Максада.

– Что смотришь? – довольно проговорил он, пряча кинжал со следами крови на рукояти в ножны. – Вставай и вяжи одержимого. Живой он. Я знаю, куда и как стучать надо.

– Ты когда вернулся? – спросил Адыгей, когда связанное тело Флавия, дополнительно обработанное каганским амулетом «глубинного сна», всегда носимого Максадом, лежало под далеким деревом, в десяти шагах от беседующих. Коронпор и тут подстраховался. И успел посетовать, что забыл о перстне и отключил пастуха по старинке – рукоятью кинжала. Все-таки можно было и насмерть зашибить.

– Когда убедился, что Гелиния в безопасности. Удобная у магов позиция, хорошо скрыта. А эритрейца я сразу заподозрил. У меня чутье на предательство. – Максад умолчал, что подозревает он всех и всегда.

– Да нет же! Я людей знаю, ты уж мне поверь…

– Наслышан, – грубо прервал Максад, давая понять, что знает о прошлом «ночного волка» практически все.

– Зачем ты так, коронпор? Я честно «обрубил ночь». – Адыгею, неожиданно для себя, стало обидно.

– И это знаю, – сказал главный безопасник более мягким тоном, но все же счел своим долгом немножко пугнуть: – Иначе по-другому бы с тобой разговаривал. Нет, я не намекаю, а так.

– Э-эх! Не зря вас, Следящих, не любят! – в сердцах воскликнул Адыгей.

– Но, если что, кричат «Спасите!», – подхватил коронпор. – Брось, пустой разговор.

Отвернувшись друг от друга, помолчали. А в целом ждали развязки и возвращения своих. Желательно всех и конечно же с Гнатиком.

Первым не выдержал Адыгей.

– Как думаешь, что с ним? – спросил, кивая на спящее тело.

– Я не склонный к Силе, – развел руками Максад, – но предполагаю, что это влияние лоосок. Он же был почитателем Пресветлой. Интересно, много он успел подслушать?

– Ты думаешь?!

– Почти уверен. Они были мастера в ментальной сфере. Теперь они знают все, о чем он слышал и что видел. Я, конечно, следил за ним. Рус выбрал верное расстояние, когда обсуждали нападение, все говорили тихо, но все же. По крайней мере, количество людей лооски точно узнали.

– Дарки! – Адыгей с досады хлопнул себя по коленям. – Надо Русу сообщить!

– Стой! Он велел не «звонить», но я рискнул, рассказал. Нарушил приказ. Он уверил, что ничего страшного не случилось. Надеюсь, Предки и боги на его стороне, – пожелал Максад, думая, впрочем, больше о Гелинии и наследнике, чем о Пиренгуловом зяте. Гнатик, к которому коронпор успел проникнуться теплотой, расплачивается за грехи отца и больше никого – об этом знало достаточно народа. А еще больше – догадывалось.

– Да пребудут с ним благосклонность Предков и богиня Удачи! – вторил Адыгей. А вот он искренне желал вернуться живым-здоровым именно Русу.

Глава 18

«Звонок» Максада застал Руса в неподходящий момент. Он, Леон, Андрей, Саргил, Ермил и Архип при помощи «прыжковых поясов» спустились со скалы и очень осторожно, прячась за редкими кустиками, несмотря на то, что были скрыты «браслетами невидимости», пробирались в сторону центрального дома, задумывая обогнуть другие строения по противоположному от моря краю поселка. Шагах в двадцати от места спуска обнаружилась пара дозорных, прячущихся за большими валунами. Они с Леоном шептались, как можно их обойти, и тут – «звонок». Максад был человеком разумным, поэтому по пустякам не побеспокоил бы. Тем более он оставался отвечать за безопасность Гелинии, а значит, речь могла пойти о ней. Рус предупредил друга и ответил на вызов.

Время во внутренней вселенной останавливалось, поэтому о продолжительном выпадении из внешнего мира говорить не приходилось. Опасность была в другом. В ситуации, требующей немедленной реакции на внезапную непредсказуемую угрозу, лучше было не рисковать и вглубь себя не лазить. Дело в том, что «по возвращении», как бы ты ни старался, как ни настраивался, а все равно происходило раздвоение личности: только что, буквально в этот самый момент ты находился в собственной вселенной, в совершенно иной обстановке; рассуждал, беседовал с кем-то, переживал, либо, наоборот, отдыхал, расслаблялся, причем долго, и тут сразу, без перехода, следовало возвращение в реальный мир, где ты так же, буквально сей момент, занимался совершенно другими делами. Ледяной омут после жаркой парной. Стресс происходил нешуточный, в боевой обстановке недопустимый. Это в более-менее спокойной ситуации кратким раздвоением сознания можно было пренебречь.

– Нормально, Леон, – прошептал Рус через один удар сердца, после того как предупредил о вызове Максада. – У Флавия память прочитали. И еще что-то сделали, пока мне непонятное. Плохо, конечно, но некритично. А я-то думал, что там за размытость была в его воспоминаниях!

– Ты это о чем? – прошелестел раздраженный друг, с трудом понижая громкость своего зычного баса до тихого шепота. Он не сидел на теплой тирской травке, не вдыхал щедрые ароматы степи, не беседовал с невозмутимым Максадом. Леон, не отвлекаясь, думал о деле здесь, на дне впадающей в море долины. – Нам дозорных надо обогнуть.

– Когда я память проводника снимал, то было там странное пустое место. Когда он в страхе по лесу от оборотня сбегал. Лооску, оказывается, встречал.

Появлялась у Руса мысль оставить пастуха в Понтинополе и отправиться на поиски без него, но! Чужие знания, пропущенные через иной чувственный окрас, давали слишком неопределенную привязку к однообразной местности. У Флавия ориентация осуществлялась категориями типа: «Там, где я ногу в той декаде подвернул».

– Мы чьего сына спасаем? Моего?! Очнись! – Леон с такой силой сжал кисть Руса, что у того чуть не треснули кости.

– Да нормально все, – прошипел Рус, терпя боль. – Руку ослабь. Нет пока опасности, я чую. И Гнатик там же, в большом доме, амулет туда четко тянет.

«Браслеты невидимости» работали великолепно. Лазутчики друг друга различали с большим трудом, а что говорить о тех, кто не имел подобного устройства? Был в каганские изделия встроен специальный узор, позволявший обладателям этого чуда различать неясные призрачные контуры товарища-невидимки. Но для надежности пока шли гуськом, держась за руки.

Когда Рус спускался со скалы, то наткнулся на свежевыбитые руны, напоенные Силой. Он сразу догадался об их предназначении. Мысленно попрощался со своими Духами и разгадал загадку невозможности слияния с Силой в этом месте: входя в потоки Силы, ты сам, по сути, становишься Духом. «Это элементарно», – сказал бы Холмс, но Русу такое сравнение ранее в голову не приходило. И друзья духи о подобном не упоминали. А в целом, это открытие обрадовало: теперь лооски их никак не разглядят. Если, конечно, самими структурами не кидаться и под чужие не подставляться. Предатель-дождь явно не намечался.