Вадим Картушов – Стазис (страница 5)

– Будешь? Антоновка, – предложил князь.

– Не люблю антоновку, – сказал Синклер и поморщился. – Кислые.

– Ужели ты не патриот? – закричал князь. – Ты, может, и березки не любишь? Ты, может, педераст? Стража! Отрубите ему голову!

Автоматчики у дверей залы угодливо захихикали.

– Люблю березки, – сказал Синклер.

– Ладно, обмен любезностями закончен, – сказал князь.

Он перестал хихикать, отбросил яблоко и нахмурился. На лбу прорисовалась суровая вертикальная складка. Князь стал похож на Наполеона.

– Повторяю. С чем пожаловал?

– Тебе нужно объединиться. С Распутниками. И запросить помощь у Рубак. И других нижегородцев. Собрать Юродивых. Помириться с Бородачами. И вообще всеми. До кого дотянешься.

– Объединиться с Распутниками? – расхохотался князь. – Единственный шанс объединиться с Распутниками – это вложить мой нефритовый жезл в ротовую полость Соловьева. Вернуть его, так сказать, на законное место. А когда он закончит с моим жезлом, пусть две роты бойцов будут ссать ему на лицо, чтобы продолжить ритуал объединения. А когда они закончат…

– Я был в Москве. Стазис. Идет на прорыв.

– Сколько было тех прорывов, справлялись всегда, – сказал князь. Он был недоволен тем, что его перебили.

– С этим. Не справишься, – сказал Синклер.

Тополь рос прямо напротив нашего окна. Я выдумывал про него разные сказки. Каждая из них была продолжением следующей, перетекала из одной в другую. Могучий дух принца-защитника покидал тополь, но его место занимал смелый маг. Принцесса сумела освободиться, но колдунья заключила ее любимого в дуб, и принцесса умоляла колдунью поселить ее в рябине рядом с дубом. Иногда сказки смешивались, воин-защитник боролся с колдуньей, а смелый маг помогал им.

Потом пришли таджики с пилами и спилили мой сказочный тополь. Сказали, он представлял опасность – мог рухнуть на дом во время шторма или вроде того. Без тополя вид из окна стал сиротливым. Дети загрустили, и я тоже загрустил.

Ты помнишь палисадник? Тебе разрешают там помнить? Впрочем, здесь уже нет особой разницы. Это все неважно. Я даже не понимаю, кому пишу это. Так. Не отвлекайся. Если начну отвлекаться, они снова придут, и я не успею дописать.

Однажды я не выдержал, поехал на садовый рынок и купил там саженец тополя. Выбирал долго. Я начитался всяких статей в Сети и переживал, что возьму плохой саженец. Я знаю, что тополя нельзя сажать рядом со зданиями. Но эти панельки через несколько лет все равно бы снесли, правильно?

Вечером мы все вместе вышли в палисадник. Я выкопал яму, посадил дерево, рассказал младшей и старшему новую сказку о нем. Еще мы повесили туда маленький колокольчик. Он звенел на ветру.

Ты иногда проходишь мимо нашего дома? Скажи, тополь все еще там? Колокольчик звенит, когда дует ветер?

Просто я больше ничего не слышу. Может быть, это точка безумия, может быть, это совесть моя.

Просто иногда мне кажется, что теперь там растет осина.

4

Крувим

В детстве над Крувимом постоянно смеялись или издевались. Причин тому было несколько.

Во-первых, у него отчаянно невнятная дикция. Слишком неразборчивая дикция даже для малого пацана. Лавочники, к которым мама посылала его за молоком и тушенкой, громко ругались и посылали по матери.

– Вынь хрен изо рта и скажи нормально, – говорил один лавочник.

– Он небось сахар просит, – говорил другой с жалостью. – Слышишь – ёнка, да ёнка.

Они не понимали, что бормочет маленький тощий заморыш, вместо молока отпускали масло, а вместо тушенки – жженку, жженый сахар, который давали сосать от кашля и просто так вместо конфет. Иногда Крувим все-таки добивался нужных продуктов, отчаянно мыча и жестикулируя. Но иногда стеснялся и боялся настаивать, смирялся, и тогда они с мамой три дня подряд сосали жженку. Мама не ругалась. Если удавалось добыть писчей бумаги, то мама писала заказ на ней. Крувим просто молча отдавал лавочникам записку. Но он любил рисовать зверей и деревья, так что бумаги постоянно не хватало.

Во-вторых, не повезло с именем.

Крувим – это даже не имя, а дрянь какая-то. Мама называла сына «херувимчик». Долго Крувим думал, что это и есть его имя. Другие дети спрашивали, как его зовут. Крувим отвечал: «Херовинтик». Этим он определил свое прозвище вплоть до совершеннолетия.

Еще он был маленького роста, чем заслужил к прозвищу вторую часть – Половинтик. Херовинтик-Половинтик. В общем, даже мило, хотя и не спасало. Крувим все равно ночами мечтал взять всех этих лавочников, злых детей, связать нога к ноге и выбросить в реку. Он бы обязательно так сделал, будь большим и сильным.

Учитель Радислав Владимирович единственный кроме мамы жалел Крувима. Он гладил бороду, задумчиво тер подслеповатые глаза, глядя на него. Однажды сказал:

– Ты чего-то рассказываешь, а чего – вообще не понять ни разу.

– Я знаю, – угрюмо ответил Крувим.

– Щас, погоди секунду, – сказал учитель и медленно, с кряхтением пошел в заднюю комнату.

Детей он учил прямо во дворе собственного дома. Специально для этого врыл несколько столов и скамеек. Местные мамы нарадоваться не могли на Радислава Владимировича. Он занимал детей на треть дня и платы не требовал. Жил неплохо при этом, благодарные родители сами несли еду и одежду. Не все, но те, кто имел возможность.

– Ты же музыку любишь слушать, Крувим? – спросил вернувшийся учитель.

Он что-то прятал за спиной.

– Люблю, – сказал Крувим.

Он поглядывал на учителя настороженно.

– На-ка вот, держи, – сказал Радислав Владимирович и показал гитару. – В библиотеке самоучитель есть, возьмешь потом. Ты, Крувим, раз говоришь не очень, ты петь попробуй. Под гитару петь – это самое оно! Все девки дают.

– Правда? – спросил Крувим.

Для любого пацана в шестнадцать лет вопрос давания девок представляется исключительно значимым. Даже для низов юношеской социальной иерархии. Крувим не был исключением.

– Иногда правда дают, – ответил старик, подумав. – Есть такое мнение, что в человеке два голоса. Одним он говорит, а другим поет. Вот ты записи крутишь музыкантов этих ваших – у них там один голос, и тот говно, извини уж. А вот если послушаешь из архива радио, где они нормально говорят, – там уже голос и другой. Может, тебе надо вот этим, которым поют, голосом общаться. А там, глядишь, и язык на место встанет.

Крувим поблагодарил Радислава Владимировича. Тот отмахнулся и ушел в мастерскую собирать потешный флот для первого класса.

Через два дня в город вломилась стая диких эмиссаров. Проморгал дозорный. Дом учителя стоял на самой околице, у периметра. Эмиссаров отогнали солдаты, была для этого в городе рота клановых бойцов, да и местные мужики шиты не лыком. Но Радислав Владимирович пропал, и с тех пор его никто не видел.

Крувим начал петь. Он посвящал гитаре и вокалу все свободное от работы время. Даже на ночных вахтах у периметра он потихоньку бренчал. Прошел год, прежде чем Крувим решился запеть на людях.

Были шумные и две бочки яблочной браги. Батя именинницы, офицер клана, привез несколько блоков сигарет из командировки. Наверняка он обреченно понимал, что во время следующей отлучки друзья и подруги дочки выкурят все к чертовой матери. Так оно и случилось. В общем, Крувим пришел на день рождения неприглашенным и с гитарой. Он решил своей игрой завоевать немного уважения и внимания. В частности, внимания одной особы с темно-русой косой до лопаток и васильковыми глазами.

Крувим долго думал и придумал План.

В нужный момент, когда гости дошли до определенной кондиции, Крувим выполз со своей гитарой из сарая двора. В нем он спрятался заранее, чтобы появиться в середине гулянки как бы невзначай, словно стоял тут все время.

Это была первая часть его Плана. Она удалась, хоть и не без огрехов. Здоровенный Веталь, сын мельника, заметил тощую фигурку с чехлом. Присмотрелся, не переставая пыхать отцовскими казенными сигаретами. Узнал. Заорал:

– Херовинтик! Дамы и господа, присутствует невдолбенный оратор! От Господа Бога, например! Просим ораторию! Тост! Бис! Браво! – Он зашатался и закашлялся.

Не удалось остаться незамеченным. Девушки и парни недоуменно оглядывались, кто-то начал хихикать. Крувим похолодел. Он подумал, что сейчас хозяева гулянки спросят: «Кто позвал Херовинтика?» И выгонят, конечно же, обязательно выгонят. От напряжения, смущения и предчувствия провала затряслись колени. Если бы в этот момент к нему поднесли свечку, она бы вспыхнула – так густо он покраснел.

Будь Крувим чуть более решительным, он бы пулей выскочил за ограду и убежал домой. Но он оторопел, и это оказалось спасением. Гости, поглядев, потеряли интерес: им интереснее найти третью бочку – именинница уверяла, что та есть, – и позажиматься по углам – углов и желающих позажиматься было в изобилии.

Крувим стоял со своим чехлом, маленький и нелепый, и чувствовал, как медленно отпускает напряжение. Опасность миновала. Можно было потихоньку приступать ко второй части Плана.

Он подобрал брошенный кем-то бокал с недопитой брагой, зажмурился и всосал залпом. Из глаз полетели искры, он закашлялся. Отцовская брага оказалась крепкой. Кто-то рядом даже сердобольно двинул кулаком по спине – не кашляй.

Через несколько минут голова наполнилась спасительной мутью. Крувим взял еще один бокал и отступил в тень ограды, чтобы набраться сил, рассчитать дальнейший порядок действий.