Вадим Картушов – Стазис (страница 29)
Как объяснить, что он ценит его поступок? Что взял с собой едва знакомого ребенка, не бросил в осажденном городе, хотя сам был в опасности? Что пытается ее защитить, старается? Что помог и смог довериться человеку, который на его глазах убил товарищей по клану? Какие надо слова сказать? Синклер чувствовал, что это какие-то очень простые слова. Что любой человек умеет их сказать. И как дать ему понять, что Синклер сам когда-то был таким человеком? Что это за слова?
Горбач ждал продолжения фразы, но не дождался.
– Чего я? Чего это? – спросил он.
– Ты, в общем, – сказал Синклер.
– Чего я?
– Ты иди отсюда. На улицу.
– А вещи собрать? – спросил Горбач.
– Говна наберешь. Сам посмотрю.
Горбач пожал плечами, взял мешок и двинулся к выходу. Лиза, бросив короткий взгляд на Синклера, пошла за ним. Синклер остался один.
– Педагог. Вдохновитель, – сказал он себе. – Чмо. Никогда не научусь.
Он прошелся по церкви. Взял котелок, нашел несколько свечей. За алтарем был спрятан довольно хороший нож. Нож всегда пригодится. Перед выходом Синклер тщательно смотал свой канат. Тот сослужил хорошую службу. Никогда не знаешь, когда снова понадобится.
От Петровского на юг шли по большим дорогам. Стазис был рядом, Синклер чувствовал его. Но также чувствовал, что волна слегка ослабла. От дороги пахло движением, активностью, слезами и кровью, бензином, лошадиным навозом, какими-то слишком яркими эмоциями: страхом, ненавистью, надеждой на спасение. Эмиссары не любят дороги. Скорее, их отряды сейчас медленно оккупируют лес к востоку от Красноармейска, осваивают захваченные земли. Разбрасывают очаги, ставят свои капища. Мало кто знает, как выглядят капища эмиссаров. Синклер знал. По-своему они были даже красивы. Если не думать о боге, в честь которого возведены эти капища, и о том, из чего они сделаны.
Конечно, волна необычайно сильная. Боевые хоры-тараны заберут себе и эту дорогу, довольно скоро. Но пока что она была относительно безопасна. Синклер немного расслабился и взял привычный для себя ритм ходьбы. Таким он отмахивал десятки километров за считаные часы, не чувствуя усталости. Опомнился только тогда, когда понял, что Горбач и Лиза отстали. Горбач пыхтел и утирал пот здоровой рукой. Физическая подготовка не была его сильной стороной. Лиза устала меньше, но тоже выбилась из сил.
«Я чуть о них не забыл, – подумал Синклер. – Какой же я неблагодарный идиот».
– А вы собираетесь его убить? – спросила Лиза, когда на горизонте уже виднелось Ямкино.
«Ямкино, – удивился Синклер. – Значит, мы идем уже часов пять».
– Кого именно? – уточнил он.
– Коршуна. Я же поняла, что вы о нем говорите. Я знаю, что он вас ненавидит.
– Откуда? – удивился Синклер.
– Ну, про вас я не знала, конечно. Но про Синклера он рассказывал несколько раз. За ужином и когда на заднем дворе у нас пил с офицерами своими. Ну как пил, он же не пьет.
– Не пьет, – подтвердил Синклер.
– Не пьет, а других все время спаивает. Сидит, слушает, жалом водит своим… В общем, он ваше имя говорил, это я помню точно. Я еще удивилась, имя какое странное. Даже не сразу поняла, когда вас встретила, – сказала Лиза.
– Давай на «ты».
– Ладно. В общем, он тебя сильно не любит.
– Известное дело, – сказал Синклер.
Дорога к Ямкино подходила хорошая. За Ямкино, как знал Синклер, дорогу тоже часто латали и держали в приличном состоянии.
Не просто так. В Ногинске сохранился военный завод, бывший «Прибор». Там делали гранаты и патроны, вытачивали разные приблуды для оружия и занимались другими важными делами. Половина всей резни между кланами Восточного Подмосковья происходила при оружейной поддержке Ногинска. Его почти не трогали даже во время самых отчаянных рейдов и баталий. Вольный город.
– Он сказал, что ты хочешь Красноармейск погубить. Что ты всех убить хочешь, чтобы Распутники город захватили, чтобы все сожгли и всех изнасиловали. Это я в последний день слышала. Говорил, мол, вовремя тебя посадил, а то бы конец городу, – сказала Лиза вдруг.
– Серьезно? – спросил Синклер.
– Да. А потом начал мешки собирать. Когда мать спать легла.
– Еще что говорил?
– Что ты бедоносец.
– Понятно, – сказал Синклер.
Синклер, Горбач и Лиза перешли железнодорожный переезд, прошли мимо бывшего лесничества. Вдалеке виднелась заправка.
– Заправка – хорошо, – сказал Синклер.
– Почему? – спросил Горбач. – Нам какая разница, у нас машины же нет.
– Если люди остались. То припасы есть. Если ушли. То уходили быстро. И припасы есть, – объяснил Синклер.
Заправка работала еще совсем недавно. У нее была даже настоящая топливораздаточная колонка. Правда, одна, другие разрушены. Синклер приободрился. Станция выглядела, как ей и было положено, – спешно брошенной. Обычно на заправках солидные запасы. Что-нибудь обязательно осталось.
– Будет нам обед, – сказал Синклер.
– Значит, будет нам обед, ворон ворону кричит, ворон к ворону летит, в чистом поле под ракитой богатырь лежит убитый, кем убит и отчего, знает сокол лишь его, – неожиданно сказала Лиза.
– Ого, – сказал Синклер. – А дальше?
– Не помню, но там грустно совсем как-то. Там богатырь мертв, а об этом только вороны знают. И сокол его вроде.
– Ты сокола. Видела хоть когда? – спросил Синклер.
– На картинке, – застенчиво ответила Лиза. – Он в шапочке такой сидит на руке.
– Точно.
Они вошли в здание заправки. Единственная рабочая лампа свисала на длинном проводе и моргала. У дальней стены стояло несколько холодильников. Сбоку, рядом с окном, заботливый хозяин станции поставил столики, стулья, маленький бар с самогоном и даже маленькую газовую плитку с кофейником. Сейчас стулья были перевернуты, а холодильники выпотрошены. Кусками валялась разгромленная стойка, какие-то кресла, арматура, хлам. Синклеру что-то не понравилось. Он не сразу понял, что именно. А когда понял, было поздно. Слишком расслабился.
Чертова лампа моргала. Ее забыли отключить? Надо было сразу догадаться, что где-то работает генератор. Надо было сразу прислушаться и расслышать урчание генератора за стеной. Задняя дверь приоткрыта – не просто так.
Двое парней в клановой форме вскочили через заднюю дверь и открыли огонь поверх голов. Беспорядочно, наугад, чтобы ошеломить. Они не хотели их убивать. Один стрелял из пистолета Ярыгина, другой из АК-47. Синклер выхватил свой пистолет, но опоздал. В этот момент сзади кто-то третий с размаху ударил битой. В глазах двоилось, пистолет выпал из руки. Синклер рухнул на колени. Он успел заметить, как один из автоматчиков схватил Лизу и вывернул ей руки. Другой – в распахнутом офицерском плаще, с плоским животом в шрамах – ударил Горбача прикладом. В глазах бойца со шрамами читалось ликование, он что-то радостно крикнул, но Синклер не расслышал слова сквозь вату в ушах. Только увидел, как у Горбача округлились глаза – еще до удара прикладом.
14
Крувим
– Теперь нам надо. Пойти в твой город, – сказал Дмитрий.
Крувим стоял на поляне, залитой лунным светом. За периметром в мертвой зоне вышек шестого сектора Владимира. Рядом с незнакомым человеком в летном шлемофоне, который только что разбил его гитару. Едва ли не самое дорогое в жизни. Он все еще держал разбитую гитару за гриф, а обломок деки жалобно качался на струнах. Крувим почувствовал, что ему очень холодно. С востока потянуло неприятным запахом.
– В мой город? Зачем? – растерянно спросил он.
– Ты споришь.
– Нет, просто спрашиваю.
– Я тоже.
– Мы пойдем в мой город и будем делать что? Сейчас ночь, все же спят. Мне же можно задавать вопросы?
– Конечно, можно, – сказал Дмитрий. – Просто напомнил. Вопросы можно. Спорить нельзя. Пойдем. Все расскажу.
Они ушли с поляны, где остался лежать обломок гитары. Другую часть Крувим зачем-то нес с собой. Он оглянулся на свое любимое секретное бревно, куда раньше часто приходил грустить и размышлять. А сегодня ночью пришел с брагой и гитарой, пел песни, жутко напился. Думал даже не возвращаться, потому что зачем городу человек, который никому не нужен и никем не любим.
Крувим вновь подумал о скорости, с которой протрезвел, когда подошел Дмитрий. Как ему стало спокойно. Какие разумные и верные слова говорил этот странный человек в шлемофоне летчика со смешными висящими ушами. Как пообещал научить его петь. Ничего из случившегося не казалось ему странным. Наоборот – после истерики над гитарой он понял, что все происходит абсолютно правильно.