Вадим Картушов – Стазис (страница 26)
«Я с тобой не разговариваю».
«Обиделся?»
Горбач выглядел смущенным, когда протягивал Синклеру зерно. Он явно не подозревал, что это такое. Или умело притворялся. Притворялся? Зачем ему притворяться?
«Я же говорил, он чужой. Слушать меня надо».
– Откуда у тебя? Отвечай. Быстро, – потребовал Синклер.
– Так в мешке твоем достал! – ответил Горбач испуганно.
Он вжал голову в плечи и стал как воробей на морозе. Сунул руки в отвороты своего кланового жилета, весь съежился, но взгляд не отвел.
«Притворяется».
Конечно, он не притворялся. На нервах (какое счастье, у меня есть нервы) Синклер задал Горбачу еще несколько вопросов, но тот, кажется, действительно нашел зерно в мешке. Откуда в мешке могло взяться зерно, Синклер не знал. То, что он по глупости принес в Красноармейск, чтобы показать князю Хлеборобов, забрал Коршун. И бог знает, что он собирается с ним сделать. Одного Синклер не ожидал – что зерно заработает так быстро. Он смог отогнать от церкви боевой хор, который завел Песню к Радости. Повезло, что в Петровском сохранился колокол. Эмиссары почти допели мерзейшую из всех, самую отвратительную и самую смертоносную боевую песню. Редкая штука. Для нее нужен слаженный хор довольно могучих существ. Дважды в жизни Синклер видел, как полная рота вооруженных и подготовленных бойцов из мощного клана попала под Песню к Радости. Некоторые из них разбились по парам, как в детском саду, и со смехом выдавили друг другу глаза большими пальцами – синхронно, на раз-два-три. Другие, улыбаясь, шли к эмиссарам, раскинув руки для объятий, пока оставшиеся палили в воздух и хохотали.
Сам Синклер в это время сидел на холме в сотне метров от побоища, пристегнув себя на всякий случай наручниками к дереву. Бойцов было не спасти. Да и вообще, это был неприятный клан. Что они делали в Капотне? Кто в здравом уме туда пойдет без танка? Умники, прими Господь их души.
«Очень смешно каждый раз, когда ты про Господа».
Когда Синклер спрятал зерно, оно погасло. Каким-то образом его присутствие гасило излучение зерна. Но не всегда. Однажды он был рядом с Москвой, набрал несколько зерен и разложил их на разном от себя расстоянии. Провел такой натурный эксперимент, но корреляции не нашел. Потом сжег их все. Удостоверившись, что эмиссары ушли, Синклер успокоил Горбача и уложил его спать. Тот требовал объяснить, что такое зерно и что за песню пели эмиссары.
– Если найдешь. Того, кто точно. Объяснит, что такое. Зерно. Это точно будет. Плохой человек, – ответил Синклер.
– Да я слышал про зерно, оно для очага нужно. Это такой концентрат Стазиса, правильно? Как батарейка Стазиса. У нас была постовая инструкция, там написано, сразу сжигать. Но не написано, как они выглядят, – сказал Горбач.
– Это слишком примитивно. Но пусть батарейка. Хватит для начала, – ответил Синклер.
Горбач хотел еще что-то спросить. От волнения он раскраснелся, начал слегка заикаться и даже подпрыгивать на месте. «Странный парень, – подумал Синклер с приязнью. – Обычно те, кто вышел из-под Песни к Радости, пару часов сидят отмороженные. А у этого все как-то наоборот, не как у людей».
– А что они пели? Я знаю, у них песни есть разные. Есть такие, чтобы враги бежали, чтобы страх, чтобы замереть, еще какие-то. Командир сквада говорил, что он однажды начал орать на эмиссара, тот сам испугался и убежал, – сказал Горбач.
– Командир твой. Врун и тупица, – ответил Синклер. – Невозможно перекричать. Песню эмиссара. Знаешь что? Они даже. Не поют. Звука нет. Никакого.
Ему удалось удивить Горбача. Он все-таки очень мало знал о жизни за пределами клановых городов. О жизни на вольном выпасе Стазиса, где корова мало чем отличается от дерева, где все течет по своим законам. Обычно не туда, куда ты думаешь. Пространство, где все не так.
– Это как вообще? В смысле звука нет? Я же слышал сам, еще какой звук. Никогда бы такого звука не слышать.
– Все слышат. А звука нет, – объяснил Синклер. – Десять лет назад. Клан Юродивых из Калуги. Собрал акустиков, звукотехников. Умных, ученых. Даже одного артиллериста. Спец звуковой разведки. Собрали измеритель. Пошли слушать. Регистрировать. Эмиссаров у Москвы. Те всегда. Поют на МКАДе.
– На Кольцевой дороге? В смысле почему именно там?
– Песенное кольцо, – сказал Синклер.
– И что – песенное кольцо? В смысле – песенное кольцо? – спросил Горбач, немного подумав.
– Долго объяснять. Как крепостная стена. У вас в Красноармейске. Только иначе.
Горбач, видимо, вспомнил Красноармейск и помрачнел. Они переместились к почти погасшему костру. Нахмуренные черты Горбача немного подсвечивало малиновым светом от подернувшихся пеплом углей. В такие же превратился его город.
– Забудь. Дрянь городишко, – сказал Синклер.
– Легко тебе говорить.
– Легко, – согласился Синклер.
– Так что там эти звуковые акустики? Что они сделали? – спросил Горбач.
– Звуковые акустики, – повторил Синклер и улыбнулся.
– Чего?
– Глупость какая. Звуковые акустики. Оксюморон.
– А они не звуковые? Ты же сказал, звуковые техники, – удивился Горбач.
– Ладно. В общем. Звуковые акустики. Неделю сидели. Измеряли звук. Умным прибором.
– И?
– Ничего не измерили. Нет там звука. Звук – это колебания. Воздух колеблется. Бьет в уши. Там молоточки. Бьют мелко. В итоге слышишь звук. А тут. Ничего не било, – сказал Синклер.
– Может, у них прибор сломался? Или молоточки в ушах эти?
– Были и другие. Много раз мерили. Даже записывали. На диктофон, на микрофон. Ничего не писалось. Тишина. Поэтому нельзя. Послушать в записи. Песни эмиссаров. Напеть только.
– Стой, а как же глухие? – спросил Горбач. – Они слышат или нет? У них же молоточки в ушах сломаны, правильно? А беруши зачем дают на посты, паклю для бойцов?
– Глухие тоже. Слышат песни. Медицинский факт. Беруши для успокоения. Психологический прием. В реальности. Не помогают.
Горбач так удивился, что захлопал глазами, открыл рот и чихнул. В здании старой церкви было пыльно. Где-то невдалеке прокричала ночная птица. Лунный свет, который падал на разодранные иконы и остатки церковного убранства, стал менее ярким. Синклер понял, что до рассвета осталось недолго.
– Ладно, все. Спать ложись. Спать мало совсем. Я дежурю. Завтра идти. Далеко.
– Куда? – спросил Горбач.
– Завтра расскажу.
Горбач лег рядом с Лизой. Она не проснулась от песни эмиссаров, от разговора, от колокола. Даже позы не изменила, не перевернулась во сне. «Удивительно крепкие нервы у ребенка, – подумал Синклер. – Может, они все сейчас такие вырастают?»
Потом посмотрел на Горбача. В полусне его лицо стало совсем детским и жалобным. Синклер вспомнил, что этот цыпленок ненамного, в общем, старше девочки, которую взялся защищать. Наверное, все-таки не все дети сейчас вырастают такими.
Горбач даже во сне терзался сомнениями. Он то машинально стягивал часть куртки с Лизы на себя, то пытался накрыть ее снова. Несколько раз просыпался, смотрел ошалело, снова задремывал. «Не идет ему сон», – подумал Синклер.
– Из миража. Из ничего. Из сумасбродства. Моего. Вдруг возникает. Чей-то лик, – тихо сказал Синклер, как колыбельную.
Лицо Горбача окончательно разгладилось. Он решил вопрос с курткой, свернулся калачиком и заснул, приобняв Лизу одной рукой. Вскоре они стали сопеть в унисон.
– Нелепо, смешно. Безрассудно, безумно. Волшебно. Ни толку, ни проку. Не в лад, невпопад. Совершенно, – сказал Синклер, наблюдая, как обоих сковывает глубокий, здоровый сон.
«Ты жалкий. Ты симулякр. Ты себя рушишь сам. Мне с тебя смешно».
«Да плевать мне, что ты говоришь».
– В один костер. В один пожар, – сказал Синклер.
«Возможно, эмиссары подпели бы мне, если бы знали слова», – подумал он.
Где-то около часа Синклер сидел с канатом в руке и задумчиво смотрел на спящих Горбача и Лизу. За церковными окнами неохотно поднималось солнце. Первый косой луч упал на лицо Лизе, она заворочалась, что-то проворчала во сне.
Синклер долго ждал, пока Другой подаст голос. Начнет издеваться над его сентиментальной позой, над хорошим настроением. Попытается заставить сделать что-то непоправимое. Но Другой молчал, и это было удивительно хорошо. Наколоть бы сейчас дров по прохладе, сходить искупаться. Напечь оладий, позавтракать вместе с этими странными детьми. Вот было бы хорошо. Он подошел к двери и прислушался. Песен эмиссаров не было слышно, зато пела какая-то дурная птица. Значит, пока что все более или менее хорошо. Можно выйти на улицу и осмотреться. Вид от церкви открывался безрадостный. Разбитая дорога, по которой еще вчера шли обозы, несколько почти целых домов. Серое подмосковное небо, удивительно чистое и ровное, как шелковая простыня. Слабая розовая полоса над деревьями. Каждый раз на рассвете Синклер подолгу и внимательно смотрел на эту розовую полосу, чтобы понять, нравится она ему или нет.
Вроде бы нравилась. А эмиссары ненавидят рассвет. Их раздражает, когда каждый день что-то меняется. Может, им нравился бы рассвет, если бы не менялся днем, сумерками и ночью. Может, они хотят вечный рассвет. Они поют на розовую полосу, волнуются, танцуют, прогоняют. Синклер не раз видел такое в Москве. Прогнать рассвет у эмиссаров не получается.
Пока не получается. По крайней мере, здесь не получается.
Когда насмотрелся на рассвет и уже собрался идти обратно, заметил в утренней дымке на холме два силуэта. Один повыше, другой пониже. Силуэт повыше как будто помахал рукой. Силуэт пониже стоял неподвижно, в его руках была какая-то штука, похожая на большую вытянутую грушу. Синклер аккуратно помахал в ответ и попытался рассмотреть людей на холме, но в этот момент выглянуло солнце и ослепило его.