Вадим Картушов – Стазис (страница 24)

– Вечереет. Скоро холодно, – ответил Синклер.

Лиза молча слушала разговор и тихонько кивала. Потом посмотрела на эмиссаров, воюющих с колоколом, и задумалась.

– Нет. Не надо, – мягко сказал ей Синклер.

– Почему?

– Не надо. Не получится.

– А если я попробую? С тобой же получилось?

– Ты сама еще. Не понимаешь, как получилось. Правда? – спросил Синклер.

Горбач понял, о чем они. Он решительно и крепко взял Лизу за руку и отвел в сторону.

– Не подходить к ним. Нельзя, – сказал он и осекся, поняв, что стал говорить как Синклер. – Ты же. Ты же… Да черт!

– Хорошо, хорошо, не буду я, – сказала Лиза обиженно, села на траву и начала ковырять дырку в пуховике.

Горбач подошел обратно к Синклеру. Тот уже достал пистолет, проверил обойму и снял оружие с предохранителя.

– Ты какого берешь? Я, может, с первого раза не попаду, – сказал Горбач и неуклюже одной рукой потащил свой пистолет.

– Убери.

– Ты один успеешь? Да они же быстрые, если добегут? – удивился Горбач.

– Смотри.

Синклер встал в позицию для стрельбы – боком к цели. Набежал ветер, полы плаща развевались, на фоне подмосковного леса и разрушенного одноэтажного города с церковью он выглядел как пастырь последнего дня. Синклер смочил палец слюной и поднял его, пробуя ветер. «Будет стрелять с учетом ветра, – подумал Горбач с уважением. – Скорее всего, сразу в голову».

Синклер поднял руку с пистолетом и выстрелил высоко в небо.

Горбач не сразу понял зачем.

Но через секунду все Петровское накрыло колокольным звоном.

Эмиссар в рясе подпрыгнул, развернувшись в воздухе. Двое других с легким запозданием повторили прыжок. Они увидели Синклера и начали петь, но не смогли перекрыть колокол. Синклер тщательно прицелился, а потом выстрелил еще и еще раз. Колокол гудел.

Эмиссар в рясе коротко пропел, упал на спину и побежал на четвереньках вверх животом, крутя головой. Двое других поскакали за ним. Один махал абсолютно прямыми руками, словно ветряная мельница. Третий, наоборот, прижал руки к туловищу и бежал огромными скачками, словно скороход.

– Ненавидят колокол, – сказал Синклер. – Заночуем в часовне.

У каждой боли есть имя, как у урагана или аэропорта, и у этой конкретно твое. И у каждой вины есть имя. И у этой тоже.

Я пойду спать. Это панический сон. Я опять убегаю – просто не знаю, как поступить иначе. Я попью чаю и пойду спать.

С неба было сказано – люди не обязаны елку наряжать.

Этот распад меня и пространства вокруг меня приятен, как поцелуй мертвеца на морозе.

Пусть вас минует кошмар вечный, как моя вина. Я заберу его целиком.

Спокойной ночи, храбрый принц.

Спокойной ночи, сладкая принцесса.

Спокойной ночи, королева.

Спокойной ночи.

12

Горбач

Внутри церкви было пыльно и пусто. На амвоне стояли чья-то походная кушетка без матраса, небольшой столик и котелок. «Матрас забрали недавно», – подумал Горбач. На рейках кушетки не успела скопиться пыль. Кто-то бежал отсюда и довольно быстро, иначе бы забрал и саму кушетку, и котелок, и еще что-нибудь на память.

На улице было холодно, но внутри кирпичной церкви сохранилось немного дневного тепла. Горбач приметил в углу небольшую поленницу. Он положил мешок и оружие и стал неуклюже таскать дрова к центру здания, где у прежнего жильца был очаг. Носил неловко, по одному бревнышку за раз. Лиза положила арбалет к вещам Горбача и принялась помогать. У нее носить дрова выходило куда ловчее, быстрее и эффективнее. «Похоже, этот ребенок делает лучше меня абсолютно все, – подумал Горбач. – Надо было ей в клане служить, а не мне. Уже была бы офицером».

Синклер сбросил мешок и молча пошел обратно к выходу.

– Ты куда? – крикнул Горбач. – Нам разделяться не надо, наверное? Вернись!

Синклер неопределенно махнул рукой и вышел из церкви. Горбач в очередной раз напомнил себе, что это эмиссар и расслабляться нельзя. Может, он хорошо стреляет, знает повадки кукол, был в Москве и бог знает где еще. Но нельзя забывать, кто он. Кто даст гарантию, что он не обратится за дверью и не придет сюда нас убивать? Он союзник, но он чужой. Горбач на всякий случай достал из вещей пистолет и спрятал за пазухой, хоть было и неудобно.

Лиза молча таскала охапки дров к очагу. Остановилась, критически осмотрела кострище, покачала головой.

– Хватит уже, наверное, – сказал Горбач.

– Не, про запас надо, – ответила Лиза и снова ушла к поленнице.

– Почему меня никто не слушает? – спросил Горбач в пустоту.

Он собрал маленькие веточки и обрывки бумаги, которые оставил прошлый обитатель церкви. Сложил уже принесенные дрова пирамидкой, разложил под ними растопку и достал огниво. Зажав кремень коленом, он попытался высечь искры, но только расцарапал единственную здоровую руку. Чертыхнулся, слизнул каплю крови с кисти.

– Почему у меня ничего не получается? – спросил Горбач. – Стану я человеком когда-нибудь или нет? Огниво еще сраное это.

– Нормальное огниво, – сказала Лиза. – Очень даже хорошее, я такие видела.

Горбач смутился. Она незаметно подошла сзади. Свалила очередную охапку дров, отобрала у Горбача огниво, быстро и умело высекла искры на растопку, причем умудрилась подпалить ее с первого раза. Так же невозмутимо она вернула Горбачу огниво сразу в карман и стала аккуратно раздувать пламя.

Огонь разгорался медленно и неохотно. «Воздух все-таки сыроват, да и дрова не очень», – подумал Горбач. Лиза махала картонкой и тихонько разговаривала о чем-то с огоньком, уговаривала его, шептала что-то ласково.

– О чем ты с ним разговариваешь? – спросил Горбач.

– Говорю, гори быстрее, дурак, холодно же. Не дурак, а дурачок. Уже руки все синие, – застенчиво сказала Лиза.

– Помогает?

– Не очень.

В этот момент вернулся Синклер. Он запустил в здание поток воздуха. Костер словно ждал его, встрепенулся и загорелся сильнее, стали видны остатки былой церковной роскоши. Роспись, фрагменты утвари, сохранившиеся иконы. Огонь подсветил их снизу, и Горбач замер, завороженный. Синклер посмотрел на костер нахмуренно. Убранство его, кажется, тоже не впечатлило. С собой Синклер тащил небольшой чурбак и зачем-то длинную веревку. Он сел на отдалении от Горбача с Лизой, чтобы они располагались между ним и костром. Веревку с большим узлом на конце Синклер положил рядом с собой. Горбач заметил, что веревка, даже, скорее, тонкий канат, уходит куда-то ко входу, в темный притвор.

Вид Синклера с канатом в руке пробудил в Горбаче неприятные воспоминания. Дождливый вечер, блокпост, эмиссар, погоня. Пляшущая в темном небе кукла, развороченная взрывами. Дикий страх, коленки как желе, спина мокрая от холодного пота, крик, застрявший в горле хрипом. Сломанный велосипед. Трупы. Ничего никогда не станет уже прежним. Синклер встал и обошел помещение, проверяя канат. Тот был закреплен на оградах, проброшен сквозь узкие окна. «Он зачем-то нужен, образовывал собой какой-то механизм, и Синклер провозился долго. Интересно зачем, – подумал Горбач. – Шут веревочный».

– Знаете почему. Эта церковь. Прямоугольная?

– Чтобы тепло не уходило? – спросил Горбач, который никак не мог согреться.

– Какое тепло? – удивился Синклер.

– Не знаю. Я просто так сказал, устал уже, наверное. И почему она прямоугольная? Так строить проще?

Синклер ответил не сразу. Он достал пистолет, аккуратно разобрал. Из другого кармана достал кусочек чистой ветоши, вычистил оружие и собрал обратно.

– Этот храм. Заложили в начале. Девятнадцатого века. При императоре Николае. Тогда строили хорошо. Надолго. При постройке любой церкви. Надо выбрать символическую. Фигуру, – сказал Синклер и замолчал, словно устал после длинной фразы.

Он взял в руки край каната, посмотрел на него, убедился, что тот на месте. Кивнул и продолжил:

– Фигура в основании. Их четыре. Крест. Орудие смерти сына. Символ воскрешения. Круг. Бесконечность вечной церкви. Восьмиконечная звезда. Вифлеем, вы знаете. Рождение Христа. И прямоугольник. Мы в прямоугольнике.

– Что значит прямоугольник? – спросила Лиза.

Синклер замолчал и поднял палец вверх – тихо. Лиза утихла, Горбач тоже, но сперва аккуратно проверил пистолет. Из притвора слышалось пение. Едва слышное, оно звучало вопросительно. Кто-то аккуратно поскребся в дверь. Синклер резко дернул веревку. Она проскользнула вдоль всех тщательно собранных им узлов, и через секунду зазвонил колокол. Пение затихло. Горбач обнял Лизу. Она выглядела спокойной, но он почувствовал дрожь сквозь пуховик.

– Спать, как понимаете. Придется по очереди, – объяснил Синклер и поморщился от колокольного звона. – Дежурный у веревки. Слушать надо. Могут вернуться или нет. Гудеть надо. Горбач первый. Я посплю. Есть фонарь и книжка. Хочешь книжку?

Горбач не хотел книжку. Синклер и Лиза легли рядом с очагом – Лиза поближе, а Синклер подальше. Горбач отдал Лизе куртку, она расстелила ее неподалеку от огня и накрылась своим пуховиком. Синклер же просто набросил на лицо капюшон плаща, закутался плотнее и свернулся. У Горбача сложилось впечатление, что тому абсолютно не холодно и свое незатейливое укутывание он совершил скорее в качестве жеста вежливости.

– Так что значит прямоугольник? – услышал Горбач голос Лизы, уже практически засыпающей.