Вадим Калашов – Ни тени стыда. Часть 1 (страница 52)
— Дрессировщик, — внёс свою лепту в обсуждение Ракка. — А в столице королевства, говорят, из бывших бандитов лепят неплохую стражу.
Предложение пойти в стражники заставило Виклора искать, чем бы можно в Ракку запустить. Увы, ничего тяжелее подушки не нашлось.
— Да идите вы все! Оба идите! Я — король Волк! Я — король Тропы! Атаманы разгромлены, но Тропа ещё живёт! Мне хорошо быть тем, кто я есть! Хорошо!
— Викки, Ты понимаешь, что набравшись сил, Око, — Рагорту было тяжело это говорить. — Око оно... Око пойдёт против Тропы. То есть, и против тебя... я не хочу идти против тебя.
Друзья детства старались не смотреть друг другу в глаза. Рагорт взялся за костыли и сказал на прощание:
— И, запомни, Викки. Я хороший стражник. Я не бью задержанных, не подбрасываю улики.
— Я тоже... хороший разбойник. Я не чиню обид женщинам, старикам и детям. Всё. Уходи, дружище... Хотя, стой, вернись. Дай лапу-то на прощание.
Рагорт помедлил отвечать на рукопожатие.
— Викки... если ты остаёшься на их стороне... То тебе нельзя. Неправедно, как вы говорите.
— Не праведно не прощаться по-человечески с друзьями. И к нечисти болотной кодекс, который учит людей обратному!
Они пожали друг другу руки, потом не выдержали и обнялись.
* * *
Парень, назвавшийся Секретарём, просто поражал своими познаниями. С ним можно было говорить о чём угодно, что профессор охотно и делал каждый перерыв. А в операционной помощь смышлёного малого оказалась просто неоценимой — порой он превосходил даже Блича и Фейли, хотя не ходил в воспитанниках у медика. В итоге Найрус заключил:
— Послушайте, юноша. Вы человек уникальной памяти и огромной тяги к знаниям. Это преступление с вашим интеллектом тратить его... на логистику бандитских троп. И прочую чушь. Вы легко найдёте себя в нормальном мире. Нет, учёным вы не станете. Но любая другая профессия, требующая умственного труда, вам по силам. Да вам любое имение можно доверить — вы будете идеальным управляющим. Или...я почему-то вижу вас адвокатом. Адвокатом, который станет известен... на весь континент! Просто на весь континент!
Секретарь грустно улыбнулся, потом опустил глаза и начал вертеть кружку с чаем.
— Да, вы попали в бандиты «не по своей воле, а по сиротской доле» — так вроде выражаются разбойники? Но это когда было? А что вас держит сейчас, юноша? — усилил напор Найрус. — Вам же там и поговорить не с кем. Они, ваши друзья, живут совсем другими материями. Вы же просто накинулись на меня, как голодная рысь на мясо, когда почувствовали образованного человека. Я никогда не видел такой тоски по общению... с людьми своего круга.
Секретарь очень долго мялся с ответом. И, наконец, признался:
— Викки. Он без меня пропадёт. Он так любит зверей, — всё, что остаётся от поддержки сироток, отдаёт на борьбу с браконьерами и живодёрами, многих лично насадил на нож, — но и сам как зверь, которому нужен чей-то уход. Викки несчётное число раз спасал мне жизнь. Но и ему без меня конец. Он слишком упрям, слишком прост. Да и будем откровенны, иногда просто глуп. Я не могу его бросить. Он... он мой брат. Так что... пока Викки король Тропы, я его Секретарь. А уж если он остепениться, тогда и я подумаю об адвокатской карьере.
Найрус понял, что разубеждать парня бесполезно, и вернулся к работе врача. Но работы не было. Всяк, кто мог скончаться, скончался; все, кого можно было спасти, были спасены.
— Найрус, всё. В лазарете больше вы не нужны. Двое суток на ногах, спите урывками — сколько можно себя так истязать?
— Нет, юноша. Проверим, что там, в третьей палате.
— То же, что и вчера. Вы должны идти домой. Нормально поспать.
Это была правда. Профессор едва держался на ногах. Но боялся не то, что заснуть, а даже просто остаться без дела. В разговорах с Секретарём и работе на износ мнилось спасение. Каждую паузу, не заполненную этими двумя занятиями, в голову лезли воспоминания. Как впервые увидел Аркабейрама Гуллейна, — девятилетний мальчик новорожденного. Как жалел его, оставшегося без матери в младенчестве. Как мучился от его плача, отвлекался от чтения. И как впервые назвал его другом, когда семилетний Гулле отважно кинулся в драку подростков, вздумавших побить «учёного сухаря». А с какими глазами малыш слушал рассказы о Долине Теней, где жил его отец и бабушка с дедушкой, и куда он не мог попасть, а Найрус бывал каждый год.
Потом — университет. А по возвращению — уже совсем другой Гуллейн. Неунывающий весёлый подросток, с которым теперь можно обсуждать любые темы, без скидок на разницу в возрасте. Сотни просмотренных вместе спектаклей, несчётное множество прочитанных одновременно книг, смешные прозвища, истинный смысл которых понятен только им.
Всё теперь в прошлом. Сам Гулле в прошлом. А что в настоящем? Да ничего хорошего.
Найрус вспомнил, как попрощался с кузеном Ти и Гертом.
* * *
— ...Я скажу Найрусу. Он твой начальник. Он прикажет, и ты останешься.
— Не прикажет. Не останусь. Чтоб спасти Волка, меня уволили из Ока. Ты забыла?
— Не уходи. Ты обещал всегда быть рядом!
— Нет, Фейли. Я обещал тебя всегда защитить. Я и защищаю. Когда они доберутся до столицы, то... в их герцогстве с недавнего времени служат наёмники из-за моря. Баркульские ландскнехты. Это звери, а не люди. Ты знаешь, откуда в Едином слово «бандит»? Банда — это изначально не шайка разбойников, а отряд ландскнехтов. Город, взятый штурмом, отдают банде ландскнехтов на три дня на произвол. Я не могу... не могу допустить в город, где живёшь ты, ландскнехтов.
— Но они же сейчас очень далеко от столицы, Герт!
— Зато очень близко к моему родному посёлку. Там моя мама, я её тоже должен защищать. Я должен всех защищать. Фейли, это моя родина. Если падёт Восточный Барт, то дальше — мой посёлок и деревня моей тёти. Решено, я собираюсь на войну. Блич позаботится о тебе.
Фейли поняла, что заставить Герта поступить иначе невозможно. Мальчик, действительно, переживал за родных и очень любил свою родину.
А вот Найрус всё не терял надежды отговорить от скоропалительного, как он считал, решения кузена Ти.
— ...Это наш долг, Найрус. Со всей страны к востоку двигаются ополченцы. Я не одинок в своём порыве.
— Да пойми! Если там всё хорошо, вы не нужны. Если всё плохо, то вы не поможете. Ну, ты же умный парень, я занимался с тобой, я знаю! Вам нужно дождаться, когда рыцари, наконец, договорятся, кто будет главный, и тогда вливайтесь в их знамёна. А так... без командиров, разрозненными отрядами. Вас просто перебьют!
— Значит, такова наша судьба. Сколько господа будут спорить, выбирать главного? Может, к тому сроку половина Блейрона будет под чужой пятой. Я должен этой стране. Она меня не предавала так, как предал Фаэтон.
— Ти! Здесь большая политика. Эта война... всё очень сложно.
— Нет, всё просто. Они напали. Плевать, в результате провокаций или нет. Но они перешли наши границы. Они на нашей земле.
— Ти! Ну... признайся! Ты же собрался на войну в первую очередь потому, что тебе надо заполнить чем-то пустоту, которую оставила смерть отца. Ты, кстати, видел мать? И тебе не стыдно покидать её в такой момент?
— Очень стыдно. Но папа бы стыдился меня, если б я остался в стороне. Сын Воина Чести не имеет право марать его славу малодушием. С мамой остаётся Фейли и остаётся Блич. Кстати, где он? Я ему хочу кое-что сказать напоследок. А вы уговорите магов нам помочь телепортироваться. Боюсь, пока мы скачем на лошадях, Восточный Барт уже падёт.
* * *
Блич прибыл в приют продажных сам не свой. Полдня он просто лежал, как есть, в пропотевшей одежде, в крови убитых врагов. Свернувшись в калачик, словно маленький ребёнок. Ни с кем не желая разговаривать. Периодически засыпая, и тут же просыпаясь. А потом, внезапно то ли заплакал, то ли завыл от боли и тоски. Это стало сигналом для Эрет. Она вошла и повела его в умывальную комнату.
Эрет раздела мальчика с помощью подруг и избавила от кольчуги. Потом они долго мыли его. Молча, не мешая плакать. Потом завернули в чистые простыни и отнесли на чистую кровать.
Сколько он лежал так, то роняя слёзы, то направив недвижный взгляд в одну точку, неизвестно. А потом у кое-кого закончилось терпение ждать естественного окончания его скорби.
— Привет. Меня зовут Плакучча. Я плачу за других людей. Говорят, тебе нужна моя помощь?
Прячась за кроватью, малышка Лу управляла самодельной (кое-чему выучилась у детей продажных) куклой, напоминающей карикатурную плаксу.
Блич против воли улыбнулся. Кукла замахала руками.
— Нет! Улыбаться нельзя. Только плакать. Улыбаться — это к Улыббе, моей сестре. А я Плакучча, я только плачу.
Но не улыбаться, не умиляться этому представлению Блич не мог. За это Плакучча несколько раз ударила его тряпичным кулаком.
— Ну, о чём надо поплакать, мальчик?
— У меня умер дядя.
— Хороший?
— Самый лучший. И единственный.
Малышка Лу полила водой из графина лицо куклы и положила на столик. Села рядом с мужем, взяла его руку и начала гладить.
— Всё, Блич. Больше не надо плакать. Плакучча плачет за тебя. Она будет плакать лучше тебя. Не делай её работу.
Блич высвободил руку и завернулся в простыню ещё сильнее, так, что остались видны только глаза и нос.
— Лу, ты простила меня?