Вадим Калашов – Чума теней (страница 33)
– Ночная армия – грубый народ.
– Почему с такой жалостью смотрят на меня?
– Откуда мне знать?
– Они про Блича шутят, как шутят о продажных девушках. Но ведь Блич не продажная девушка. Он даже совсем не девушка. А на меня смотрят… как на обречённую умереть. Причём какой-то очень неприятной смертью.
– Ты и правда обречена умереть. Сама заставила напомнить. Правда, быстро, без мучений, это я тебе гарантирую.
– Господин Олэ, мне страшно. Не дайте им обидеть меня, но ещё больше не дайте обидеть Блича.
Она вцепилась в его руку. Она умоляла о защите. Своего будущего убийцу – парадокс так парадокс.
Олэ погладил задумчиво рукоять меча, что выковали петь песни войны во имя сеньора, а в мирное время, как гласила надпись на Древнейшем, защищать вдов и сирот.
Ну почему они ещё и сироты! Было бы намного легче, останься в живых родители. Или дядя. Или хоть кто-то из родных, настоящих родных, а не этот горе-опекун, который и себя-то защитить не может. Кто-то, кто не будет разводить философские дискуссии, надеясь переспорить убийцу, а сразу возьмёт оружие и примется биться за подростков с яростью родного отца, родного дяди, родного деда; или вцепится в глотку с бешенством, на какое способны только матери и тёти, навроде Эгерины, которые любят сильнее матерей. Кому можно будет сказать, когда поединок опять останется за Олэ Меченосцем: это ты виноват, ты не защитил их от меня, не уберёг свою родную кровь.
Но нет. Сироты. Такие же, как он, круглые сироты. Но ему хотя бы в опекуны достался могучий боец, а не сильный лишь в научных спорах мужчина.
Они – враг. Самый опасный враг – тот, которого ты понимаешь. Понимаешь так, как только сирота поймёт сироту. Вот только у Олэ в детстве не имелось даже сестры и брата, его горечь была полнее. Но зато он и не являлся совсем чужим в мире людей…
И Олэ вдруг понял, что не сможет прикончить сироток рыцарским мечом. Он метнёт нож, когда герцог познакомится с Угрозой, пронзит подростковые сердца кинжалом, ударит кулаком в висок, но не использует меч. Чем угодно, но не мечом. Не этим мечом.
Олэ обнажил клинок. Разбойники – кто непонимающе, кто настороженно – посмотрели на него. Олэ ничего не собирался объяснять: видел он в одном гробу и их настороженность, и их непонимание.
Немигающим взором охотник смотрел на клеймо оружейника, который работает только на рыцарей, и оно кричало: Не смей! Кольцо, которым меч должен был крепиться именно к рыцарскому седлу, умоляло: Не смей! «Не смей» в кромке заточки и «Не смей» в форме рукоятки, «Не смей» в ширине лезвия и «Не смей» в благородном качестве стали. И, конечно, «Не смей!» в девизе, вытравленном на Древнейшем.
Полуторный меч. Но не наёмника, а рыцаря. Меч войны. Войны во имя сеньора, своей чести и в защиту вдов и сирот всего мира.
«Защищать вдов и сирот. Вдов и сирот». Что ж пульсирует так сильно в башке эта фраза из поучений доброго, но наивного и недалёкого человека.
Охотник с силой вернул меч в ножны. Голос, кричавший «не смей», стал тише. Если бы не набожность рыцарского сословия, презрение к любому колдовству, Олэ бы решил, что меч, доставшийся от опекуна, заговорённый или зачарованный.
Он опустил голову в воду. Его резануло холодом по вискам, но средство оказалось действенным: больше ничего такого не слышалось. Один из атамановых гвардейцев по-своему истолковал поведение мечника и с сочувствием протянул флягу. Мол, понимаю, дружок, перебрал вчера, подлечись можжевеловой.
Охотник поблагодарил гвардейца, но фляги не взял. Из чужих рук – мало ли?
Разумеется, Олэ не собирался принимать всерьёз дурные предчувствия девочки. Слух-то ещё какой! – вожаки аж на замыкающей лодке сидят, а она их шутки про седалище братика услышала. Нет, малышка, ночная армия не причиняет вреда тем, кто убивает государевых людей. Как сказал бы один давний знакомый из образованных: первая аксиома жизненной геометрии праведного каторжанина.
Но на всякий случай мечник прикинул ещё раз шансы.
Нет, никаких. Было бы здесь ещё темно… Да нет, факелов в стенах грота больше чем достаточно.
Они плывут меж двух лодок. На каждой – несколько десятков метательных ножей. Это будет перекрёстный обстрел, который выдержат те два увальня по обе стороны Блича в броне с ритуальными кандалами (задеть своих убийцам можно будет не бояться), но всех остальных нашпигуют в минуту сталью. Плюс ещё лодка с контрабандистами, и та, большая, которая в арьергарде, с фехтовальщиками, вожаками и основной частью бронированных бойцов на борту.
Эх, Кай. Какой же ты подонок, что сбежал именно сейчас. Как же сильна нужда во втором клинке. Пусть и потенциальная нужда, ну так и угроза-то, как сказал бы профессор Найрус, гипотетическая. Ну, и твои способности, конечно, не лишние в любой свалке.
Олэ не удержался от улыбки, представив, как загораживается вампиром, словно щитом, от летящих с двух сторон ножей. Фейли заметила эту улыбку, расценила как добрый знак, что все опасения напрасны, и сразу стала спокойнее, но руки не отпустила.
Олэ посмотрел назад, в сторону лодки, где досталось место Герту. Герт глядел с явной ревностью, как Фейли держится за руку Меченосца. Мальчик хотел, чтобы она искала защиты прежде всего у своего поклонника. Охотник усмехнулся. Нет, малыш, и вовсе не потому, что вы в разных лодках. Чтоб в тебе девушки, даже среди такой толпы бандитов, чувствовали защитника, ещё не один год пройдёт.
Он специально потребовал посадить ученика отдельно от девочки. И так подростки сблизились больше необходимого. Увы, только духовно, потому что и эту парочку охотник сводил, желая лишь проверить одну научную теорию, а не из покровительства великой Любви. Но, как и Блич со своей продажной, Герт и Фейли ни на дюйм не приблизились к интимному берегу отношений, зато собрали все цветы на берегу романтики. Правда, у Блича хотя бы до поцелуев дошло, так что титул размазни и мямли, решил Олэ, однозначно за сыном горшечника.
– А ведь ты ему завидуешь, – высказался об ухмылке охотника Найрус. – Прячешь за насмешкой грусть, что ты не только не умеешь дружить, но и не способен вот так вот беззаветно влюбиться. С таким почтением относиться к девушке.
– Так профессор у нас из духовных! А я-то думал, нашёл такого же любителя трактирных девок. А вы, оказывается, каждый раз вот прям через себя переступаете.
– Нет, Олэ. Я знал, что такое любовь. Любовь истинная, любовь…
– Профессор, вы не в те уши ваше слащавое дерьмо льёте. Вон, с Бличем поболтайте. Уж он-то оценит разговоры и про любовь, и про верность.
Фейли дёрнула охотника за рукав и попросила не причинять Бличу боли. Но мальчик не нуждался в её защите. Блич словно не услышал, что речь о нём. Он задумчиво смотрел в воды подземного озера и что-то шептал.
– Ты, борец за счастье человечества! – начал распаляться профессор. – Никогда не устаёшь напоминать, что мои воспитанники не люди. А ты сам – человек? Ответь, сволочь, ты сам – человек?! Они не умеют ненавидеть, ненавидеть по-настоящему, долго и мстительно – ты не умеешь любить, любить по-настоящему, верно и преданно. Они никогда не предают друзей – тебе некого предавать, потому что никто с тобой не дружит. Они не умеют врать – ты, случалось, врал самому себе, вампир верно подметил. Они лишены львиной доли человеческих пороков – ты лишён большей части человеческих добродетелей! Так кто из вас больший человек, ответь, тварь, которая вздумала говорить от имени человечества!
Блич по-прежнему смотрел в воду, Фейли отпустила руку охотника и с тревогой наблюдала за переменами в опекуне. Бандиты вообще не понимали, о чём разговор. А вот охотник понимал всё.
Профессор догадался, что дальше – финал. Когда они начали спуск по тайному ходу, он вертел головой, словно чего-то ожидая, какого-то чуда, что кто-то придёт из боковых коридоров на помощь несчастным детям.
Но не случилось. А сейчас они причалят к берегу – и всё. Впереди – только выход из подземелья. А дальше – столица. Разумеется, никакого человека, который знает, где герцог, не существует. И всё равно герцог в столице, это и ребёнку понятно, где ж ему ещё быть. А как его найти, разберёмся на месте.
Неизвестно, на какое чудо надеялся профессор, но сейчас он понял, что надежды были напрасны. И остался только один путь спасти приёмышей: попробовать самому убить охотника. Единственным ему, не умеющему драться, не знающему оружия, доступным способом: ценой собственной жизни.
Мечник понял из позы, которую принял профессор, что он собирается прыгнуть на него и утащить под воду. Вцепиться мёртвой хваткой и, приняв смерть самому, заставить захлебнуться и убийцу теней.
Охотник знал, что план провальный. Да, встречный удар не остановит прыжка, да, профессору получится упасть вместе с мечником в воду. Но дальше мечник легко избавится от захвата и втащит Найруса, прежде оглушив, в лодку. Можно, конечно, и не втаскивать, но пусть помнит, что Олэ – убийца, но не людей. И потом, исследования профессора, может, и правда принесут пользу в деле борьбы с Угрозой.
Но что это блестит в его руке? Хотя слово «блестит» не совсем то, какое можно использовать относительно клинка теней. М-да, родная кровь, конечно, сильный стимул, но ярость в защиту воспитанников тоже не стоит недооценивать.