Вадим Калашов – Чума теней (страница 35)
Дети. Они же должны умереть! Кому принадлежала та, другая тень, которая надоумила Блича и Фейли прыгнуть с лодки, разберёмся потом. В первую очередь ликвидируй выявленные тени.
Оставив Воина Чести, Олэ вернулся к детям. Блич ждал его в фехтовальной стойке с обнажённым мечом. Фейли тоже не собиралась стоять в стороне и, подняв камень, готовилась защищать брата – прошли те времена, когда девчонка терялась в момент конфликта.
А рядом с Фейли стоял, точнее, пытался стоять, обессиленный борьбой за жизнь профессора (вот он – жив ли? – лежит на берегу) мокрый Герт.
Ах, горшечник, ученик липовый! Как он, Олэ, пень глупый, сразу не догадался, что ни в какую Угрозу мальчик не поверил. Что клал он на всё ученичество, что навязался из желания спасти Фейли и просто ждал момента. Неужели вампир прав, и ты, принёсший себя в жертву во имя людей, ничегошеньки в них не понимаешь? Точнее, не понимаешь в лучших из них. Тех, которых не сгрыз цинизм, не задавило безумие быта.
– Я убийца, но не людей! Отойди-ка в сторонку, горшечная душонка!
Не хочет уходить? Прекрасно, сдохнет за компанию. Не две, а три головы одним ударом. Детские головы, но что поделать? Лучше этот грех, чем мир, погрузившийся в тень, и крик Чёрного Человека: «Твоя вина, охотник!»
– Идите с миром, учитель! Или идите с миром, или мы убьём вас, учитель.
– Ага, Герт, уже бегу. Ха, сопляк-команда!
Благородный клинок больше не кричал «Не смей!». Или кричал, но Олэ, взбудораженный боем и отчаянием, что упускает носителей болезни, убившей маму, гласа не слышал. Во имя своей борьбы он готов был перебить сейчас хоть всех сироток мира любым оружием, которое попадётся под руку.
– Именем герцога, стоять!
– Прочь! Я убийца, но не людей!
Оглушённый стражник, когда пришёл в себя, сразу увидел, что товарищам уже не нужна помощь, а вот детям очень даже пригодится.
Он не послушал призыва Олэ отступить. И немедленно расстался с жизнью. Меч войны хуже приспособлен для уколов, чем меч наёмника или меч боя, но не настолько, чтобы совсем не применять их в поединке. Особенно когда сил много.
Олэ вонзил меч аккурат в то место, где ткань бригантины порвалась, а пластины разъехались от сильного удара кастетом, обнажая кольчугу. С помощью ноги освободил клинок и тут же столкнулся с новым «заступничком» – раненным в плечо арбалетчиком.
– Э, мужик, ты чего, двинутый? Они ж щеглы совсем!
– Прочь! Я убийца, но не людей!
И этот не послушал призыва не вмешиваться. Олэ срубил ему голову, и фонтан крови ослепил, но только на миг.
Каким жутким он сейчас видится детям. С лицом, перепачканным кровью, с безумными глазами навыкате – да, Олэ знал, что в этот момент у него безумные глаза. Но всё равно у них, у всех троих, даже Фейли, не было ни капли страха. Только решимость драться. Драться до конца.
– Псина с мечом, лапы прочь от Блича!
Но камень, брошенный Эрет, с такого расстояния лишь оцарапал скулу. Олэ улыбнулся: хорошо, что ты всё увидишь, я же обещал, что сделаю это на твоих глазах.
От камня, брошенного Фейли, охотник просто уклонился.
– Принимайте смерть, дети.
Но прежде чем охотник ударил, на защиту детей встал опять Воин Чести.
– Ах ты, гад! Я думал, после моего пинка ты уже не подымешься!
Бой с гвардейцами Девяти завершился – исход Воин Чести решил почти в одиночку. Именно его меч отрубил ногу одному бандиту в броне, снёс голову второму и разрубил лицо третьему. Вожак гвардии, поняв, что сопротивление бесполезно, сложил оружие.
Никогда Олэ Меченосец не сталкивался с таким серьёзным противником. Противником, который просто ошеломил его стремительностью атак. Воин Чести словно не замечал своих доспехов: ни секунды передышки, ни пяди пространства врагу. Он без перерыва менял фехтующие руки, а когда хотел усилить удар, мгновенно переходил на двуручный хват. И постоянный прессинг. Взмах мечом – промах, который превращается в новый замах, и одновременно с ним: толкнуть грудью, пнуть ногой, попытаться войти в захват – постоянное движение вперёд.
Охотник знал, куда нужно бить: в незащищенные ноги и везде, где вместо латных пластин блестит кольчуга. Но он просто не успевал ударить сам, потому что постоянно отбивал удары противника.
Со стороны это могло бы показаться колдовством. Но Олэ знал, что ничего мистического здесь нет. Просто Воин Чести был лучше в благородном искусстве поединка. Намного, намного лучше.
И всё равно настолько бесславного финала Олэ не ожидал. Он видел войну, он двенадцать лет провёл на дороге поединков, охотясь за народом Теней. И ни разу ни одному бойцу не получилось его обезоружить. За исключением ставшего легендой боя за королевское знамя, но, во-первых, тогда ему едва исполнилось двадцать лет, зелёный совсем, а во-вторых, ратное поле всё равно осталось за Олэ, а здесь…
Не дав времени охотнику опомниться, Воин Чести довершил его позор ударом навершия по голове. Затем отскок – сближение с фронтальным пинком – и посрамлённый Меченосец опять падает в воду.
Стражники и арбалетчики, свободные от оказания помощи раненым, бросились вытаскивать из озера Меченосца, теперь уже без меча, и заковывать в кандалы.
Воин Чести подобрал клинок Олэ и сорвавшиеся с перевязи в пылу боя ножны.
– А я вначале думал, старина Найрус перепутал клинки – простительный для книжника грех. Или гонец неточно запомнил. Но нет… Силы Света! Какой извращённый разум сподобился приспособить под такое мерзкое дело такой благородный меч! Сколько же на тебя невинной крови повесило это чудовище? Как же противно тебе было находиться в его руках, как ты ждал бойца, который освободит от гнусного рабства.
Воин вложил меч в ножны и быстро посчитал зарубки.
– Ого, а вовремя я тебя остановил. Ещё две зарубки, и тебе бы, если легенды об охотниках не врут, открылось…
Воин не закончил фразы, и для тех, кто не слышал этой легенды, осталось загадкой, что же открывается таким, как Олэ, после пятидесяти убитых из народа Теней.
Руки воина затряслись. Словно каждая зарубка обернулась одним из покойных знакомых.
– Покойся с миром, благородный клинок – нет храма, где с тебя смоют такие страшные грехи! Пропадите навеки, проклятые ножны, счетовод преступлений этого чудовища!
Олэ застонал, как отец, на глазах которого убивают любимое дитя, когда его клинок полетел в озеро.
А затем Воин Чести повернулся к детям и снял шлем.
Блич и Фейли уже узнали его голос, но всё равно не осмеливались верить, что это именно тот, о ком они подумали. Дети очень боялись ошибиться. Но теперь сомнений быть не могло.
– Дядя Гулле!!! – хором то ли прокричали, то ли всхлипнули Блич и Фейли.
– А то кто ж! – добродушно засмеялся победитель Олэ Меченосца. – Разве есть ещё один Воин Чести на белом свете?
Казалось немыслимым, что этот светловолосый мужчина с доброй улыбкой только что убил столько людей. Но это было так. Народ Теней не умеет по-настоящему ненавидеть. Ответить ненавистью на ненависть в пылу боя, конфликта – да. Хранить злость, когда всё закончено, беречь и лелеять – нет, это не по их части.
Мужчине, видимо, было немногим меньше сорока лет, но взгляд больших и честных голубых глаз искрился молодостью, если не сказать юностью. Когда мальчик-тень и девочка-тень бросились своему спасителю на шею, его щёки и лоб вспыхнули, и стали видны два шрама, до того незаметные.
– Я же весь в крови. Дайте снять латы, племяшки… ну, ну, что с вами делать, племяшки!
Обнимать. Что же ещё делать, кроме как обнимать и обнимать любимых и единственных племянников? Сколько объятий ты им недодал за время разлуки? Вот и отдай все подряд, со всеми штрафами и пени!
Нет в мире сильнее бури чувств, чем когда нашлись родные. Вихрь эмоций душил детям горло и мешал нормально говорить.
А говорить хотелось. Говорить много и без остановок. Перескакивая с мысли на мысль, перебивая друг друга, Блич и Фейли пытались вместить в пять минут всё, что произошло за пять лет. Рассказать обо всех кошмарах, которые пережили, обо всей боли, которую испытали, обо всех ужасах вечных беглецов и постоянных изгоев, но получались большей частью одни междометья и всхлипы.
Но дядя Гулле понимал всё, что они хотели сказать, и даже то, о чём забыли. И на всё у него был один ответ. Объятия, слёзы и сказанное с чувством:
– Никогда и никому! Больше никогда и никому! Не позволю! Всё позади, малыши! Всё позади!
Да, воин не стеснялся слёз и не стеснялся утирать слёзы детям. А они плакали и плакали, выплёскивая всё, что долго копилось. Тискали его и щипали себя, чтобы понять, что это точно не сон.
Слёзы. Святые слёзы. Есть ситуации, где не заплакать – значит не проявить мужество, а показать бесчеловечность.
Смахивали что-то с глаз, наблюдая трогательную сцену, и стражники, и арбалетчики. Совсем по-детски плакал, улыбаясь, Герт, и совсем по-взрослому и с той горькой завистью, которую знает лишь бессемейный по отношению к семейным, рыдала Эрет. И даже у пленных бандитов что-то щемило в сердце.
– Силы Света… О, моя голова… что случилось? Аркабейрам Гуллейн? Значит, моё послание всё-таки дошло!
– Какой я тебе Аркабейрам, старый ты пройдоха! Я дядя Гулле, и всё тут.
– Корректней, как я всегда говорил, было бы дядя Арк.
– Дети, до чего вы довели старину Найруса! Пройдоха стал ещё зануднее!
Оторвавшись от уже переставших плакать, счастливых, раскрасневшихся племяшей, Воин Чести помог подняться пришедшему в себя Найрусу.