Вадим Фарг – Блажий Омут (страница 36)

— Ты наверняка слышал о том, как хороша я в девичьем обличии, что никто устоять не может? — она кокетливо захлопала длинными ресницами, распушила огненный хвост, похожий на шлейф платья у какой-нибудь царевны.

Я с трудом сдержал улыбку. Женщины! Всё об одном думают.

— Я слышал о том, что ежели носить с собою перо огнептицы, ни одна чёрная ворожба тебя не возьмёт, и ни один пламень не обожжёт вовек, — вкрадчиво сознался я. А потом приподнял брови и попросил: — Отдашь мне одно перо, сделаю тебя снова раскрасавицей. По рукам? Или что там у тебя? По… лапкам?

Жар-птица весело рассмеялась.

— Будь по-твоему. Отдам перо, если расколдуешь меня. По рукам! — она кивнула, выражая согласие.

И я повернул к заветным кочкам в сторону берега, да только и шагу ступить не успел. Замешкался, не веря своим глазам.

Там, теснимая варгином подальше от мутной воды, стояла староста Томила, закутанная в тёмно-зелёный шерстяной плащ. На бледном лице женщины читался ужас. Она прижимала руки к губам, неотрывно глядя на свою беспутную дочь, обращённую в огнептицу. Судя по всему, Томила шла следом за нами и слышала большую часть нашего разговора.

Мария тоже заметила мать. И прежде, чем я успел помешать, она вспорхнула со своего обугленного деревца и полетела к ней, тяжело взмахивая крыльями, с которых немедля посыпались искры прямо в болото.

— Да чтоб вас, — выругался я себе под нос.

Жердь пришлось бросить. На свой страх и риск я заспешил вприпрыжку по мокрым кочкам. Они хлюпали под ногами. Я изо всех сил старался не оступиться и поскорее добраться до берега. Но, конечно, огнептица меня опередила.

Хлопая крыльями, она сделала круг, облетев Кота и Томилу, а затем зависла в воздухе чуть в стороне от них. Всё новые и новые искры сыпались с её разгоревшихся перьев и длинного хвоста.

— Мария, доченька, — женщина протянула к ней руки в несмелой мольбе. — Жизнь моя! Прости меня, лебёдушка! Я всё слышала. Прости да смилуйся! Не желала я тебе такой доли никогда, сколь бы ни виноватая ты была!

— Виноватая? — проклятая девушка будто ушам не верила. — Я? Виноватая?! Это так ты прощения просишь?

— Доченька, — по щекам женщины покатились слёзы. — Не надо. Сама ведь знаешь, была бы умнее да с чужими мужиками не крутила, ничего бы этого не случилось. И Невзора… Я ведь полюбила его! Зачем увела у матери последнюю попытку счастливой стать? Кабы тебе не вздумалось пред ним вертеться, он бы не…

— Давно надо было вас спалить! Всю вашу деревню паскудную! — вскричала Жар-птица, вспыхивая ещё жарче. — И с тебя, маменька, начать!

Недаром говорят про жгучий гнев. Теперь я видел его воочию. Гнев истинный и неподдельный. Такой, что крылья огнептицы содрогнулись, раскрываясь подобно диковинному парусу. А потом она повела головой, и я узрел то, о чём поведал мне Болотник. Тьма, чёрная и живая поглотила сапфировые очи Марии, превратив их в две бездны. Та самая Тьма, которую крошечным зёрнышком сеял в душах Вий и выжидал, когда прорастут в них жестокость и злоба. Такая, что живое существо ни голосов чужих не слышит, ни понять не может, кто пред ним.

Жар-птица взмахнула крылами, поднимая волну нагретого воздуха, как из печи. А потом ударила огнём, стараясь попасть в обомлевшую от страха мать.

Варгин успел отпрыгнуть так далеко в кусты, что даже шерсти не опалил.

Томила — нет.

Но в это мгновение подоспел я. Благо, не обманул Болотник. Все кочки до последней меня выдержали. Я ринулся на брег, сбил с ног женщину и упал на мокрую землю, закрыв Томилу собой.

Удар пришёлся аккурат мне в спину.

Такой острой, пронзительной боли я ещё не помнил. Потому заорал с чувством. Перекатился на спину, силясь сбить пламень с одежды. Зашипел подо мной волглый мох. Пошёл пар. И острый запах палёной плоти. А с ними и новая боль. Такая, что сердце зашлось, а в глазах потемнело.

— Лех! — заорал Кот.

Он пытался отогнать от нас огнептицу, но та кружила слишком высоко и всё норовила сама ударить его клювом.

Собрав последние силы, я встал сначала на колени. Потом поднялся на ноги. Вытащил меч, превозмогая боль и головокружение.

— В сторону! — сиплым голосом крикнул я варгину.

Но отреагировал не только он, но и птица.

От моей атаки она ушла играючи. Лязгнула пред лицом острым клювом, как громадными раскалёнными щипцами. И напала на мать, которая пыталась спастись и отползти в сторону.

Я вытянул свободную руку. Ухватил горящий хвост. Рванул, превозмогая новую боль. По ощущениям я голой рукою взялся за кузнечный тигель, вытащенный из печи. Поэтому я заорал снова.

Закричала от боли и Мария. Потерялась в пространстве. Дёрнулась, пытаясь вырваться из моей хватки, чтобы дотянуться до матери. А, поняв, что я не отпущу её, покуда жив, извернулась.

Она вцепилась длинными, как ножи, когтями в моё плечо и ударила меня огненными крыльями, опаляя. Но и я не мешкал.

Ярко-синие искры напитали зачарованное лезвие силой.

Меч ударил коротким, быстрым выпадом снизу вверх.

И пронзил грудь Жар-птицы.

Она так и упала с моим клинком в груди, увлекая меня следом. Мы повалились в болотную грязь. Я всё ещё сжимал в руке её хвост и чувствовал, как от боли темнеет в глазах. Мельком глянул и увидел, как почернела моя рука. Как из-под обугленной, треснувшей корки потекла кровь, добавляя горькому запаху горелого мяса отчётливый дух калёного железа.

Почему-то я рассеянно подумал, что на запах крови обязательно явятся кикиморы. Только бы Томила успела взять себя в руки и убежать, прихватив с собой моего варгина. Болотнику теперь незачем было удерживать своих вострозубых «девонек», раз Жар-птицу я убил…

Убил?!

С трудом мне удалось повернуть голову.

Мария лежала подле меня, нагая, светлокожая, нежная и юная. С коротко обрезанным волосами льняного цвета, которые завивались задорными кудряшками вокруг её лба и шеи. И сапфировыми очами без проклятой Тьмы. Ни единого огненного пёрышка. Ни следа сажи. Лишь мой меч, торчащий из её груди.

Девушка слабо улыбнулась мне бескровными губами. И с последним вздохом шепнула так, что я едва расслышал:

— Спасибо.

А потом она рассыпалась в прах. Сделалась серым, сухим пеплом за каких-нибудь десять ударов сердца.

И мой меч упал на землю, потеряв опору.

Боль от ожогов и ран от когтей накрыла новой жаркой волной. Такой, что холодная набрякшая земля подо мной даже не казалась мне прохладной. Уши заложило. И мне почудилось, что я слышу шипение Кота, женский плач, рычание кикимор и чей-то вой, пронзительный и злой. Всё смешалось. В глазах снова потемнело. И я провалился в спасительный мрак, в котором не было боли.

Мария. Глава 5

Я довольно рано потерял мать и совершенно не помню ни её лица, ни тех колыбельных, что пела она мне в детстве, сидя над кроваткой. Сотни раз слышал, как пели другие женщины для своих малышей. Каждый раз украдкой улыбался, вслушиваясь в их совершенно разные голоса и те строки, что запомнили они от собственных матерей и бабок. Передавая их из поколения в поколение вместе со своим теплом и заботой. Я-то знал, что для меня никто петь не станет. Ни в годы моего сиротства. Ни, конечно, уж теперь, когда я, здоровый мужик, бегаю в своей пропахшей потом и костром одежде по лесам и болотам с мечом на перевес за очередным страховидлом, чтоб с упоением отпилить ему голову в отмщении за всё свершенное. Единственным, кто пел мне свои говорливые песни, был мой варгин. И то мурлыканье его более походило на раскаты весеннего грома, а не ласковый кошачий говорок. Наверное, потому я пришёл в себя. Больше от удивления, нежели от чего-то ещё.

У моей постели тихо пела девушка. С ласковой нежностью звучал её мелодичный голос, от звуков которого сердце сжалось. Я лежал и слушал, потому что знал: это попросту не может быть она. Я оставил её в другом конце Гардарики.

А она пела про степные травы на ветру. Про острый месяц, который заглядывал в окошко. Про лошадиные табуны коим нет числа. И про девицу, которая проводила суженного, желавшего воинской славы и ратных подвигов, а сама день за днём глядела на бескрайнюю степь в ожидании, когда же вдали блеснёт на солнце его шелом.

Но песню я так и не дослушал, потому что мои веки предательски дрогнули, и моя певица умолкла. Мне пришлось открыть глаза.

Вот лазоревые очи и пшеничная коса, перекинутая на грудь. Вот знакомый изгиб бровей и чуть приоткрывшиеся от удивления губы. Нет. Невозможно. Это морок какой-то глумливый.

На краю моей постели сидела Верея и перематывала кумачовые нитки в клубок. Увидев, что я пришёл в себя, она тотчас выронила этот клубок, и он бодро покатился по полу.

— Очнулся, — прошептала она. А потом громче крикнула кому-то: — Очнулся!

— Я умер? — хрипло произнёс я.

Попытался пошевелиться, но тело тотчас пронзила боль сразу в нескольких местах. Та самая, какая бывает, когда сдирают повязки с подсохших ран.

Новая боль пришлась на грудь. Потому что в комнату влетел варгин (благо, размером с обычного кота) и с разбегу прыгнул на меня. Оттеснил Верею, ткнул носом в щёку, будто проверяя.

— Нет, вроде не умер, — тихо засмеялся я. — Здравствуй, Кот, — я с усилием поднял тяжёлую руку и погладил его по блестящей спине, а потом повернулся к девушке. — И ты здравствуй, Верея Радимовна.

Она моргнула. Будто пыталась сообразить, откуда я могу знать её отчество. А потом с укором покачала головой.