Вадим Долгов – Клио и Огюст. Очерки исторической социологии (страница 55)

Существует три основных трактовки этих строк. Первая ориентирована на максимально буквальное восприятие текста. Заболев, дядя стал требовать к себе особенного внимания и уважения. Возможно, рычагом давления выступило большое наследство, которого дядя в случае непослушания мог и лишить. Онегин признаёт резонность такого подхода, но все-таки досадует на то, что ему придется «коварно» изображать заботу: поправлять подушки и подносить лекарства.

Вторая трактовка основана на идее, что многие пушкинские фразы следует понимать не буквально, а как литературные намеки. Выражение «самых честных правил» считают цитатой из басни И. А. Крылова «Осел и мужик»: «Осел был самых честных правил…» То есть фразу эту следует понимать как иронию племянника, считавшего дядю как минимум не слишком умным человеком. Ю. М. Лотман возражал против такой увязки, но она тем не менее остается в числе вполне допустимых. Фраза «уважать себя заставил» – тоже трактуется иносказательно. Основой иносказания является известный античный афоризм «De mortuis aut bene, aut nihil», т. е. «О мертвых или хорошо, или никак». То есть мертвый человек, каким бы он ни был при жизни, уже самим фактом своей смерти достоин уважения. Получается история следующая. Онегин весьма скептически относился к дяде и был весьма доволен тем, что тот умер, избавив его от необходимости лицемерить. Но эта версия находит несколько возражений. Самое главное заключается в том, что в тот момент, когда Онегин едет к дяде, он еще не знает о его кончине. И если он и мог радоваться дядиной смерти, то уже по приезде, а не в дороге.

Наконец, существует третья версия, которая по сути является синтезом двух предыдущих[158]. Ее автор – известный пушкинист, доктор филологических наук, председатель Пушкинской комиссии Института мировой литературы РАН Валентин Семёнович Непомнящий. По его мнению, современная расстановка знаков препинания неверна. В первом издании романа фраза «Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог» заканчивалась не просто запятой, а точкой с запятой, что означало конец мысли, т. е. конец предложения. В итоге вся история предстает в следующем виде. Онегин едет к больному дяде и размышляет, что дядя-то его в самом деле достоин всяческого уважения, если заболел по-настоящему серьезно и скоро должен умереть. В этом случае юный эгоист готов его даже начать уважать. Все бы дяди именно так и поступали – поскорее умирали и оставляли племянникам богатое наследство. То есть в смысле буквального толкования текста В. С. Непомнящий ближе к первой точке зрения и не считает фразу «уважать себя заставил» синонимом слова «умер», но в плане характеристики персонажа как ироничного циника он ближе ко второй. Уважать он готов дядю только как источник наследства.

Увы, ни одна из приведенных теорий не может быть принята безоговорочно. Все-таки пушкинская эпоха и дворянская культура XIX в. ушли от нас уже достаточно далеко. Или мы ушли от них. Иногда эпоха уходит еще совсем недалеко, а элементы вторичного языка начинают стремительно исчезать. Например, поколение, заставшее эпоху советского дефицита, воспримет фразу «в магазине выбросили говядину» совсем не так, как поколение, взрослевшее в XXI в. Для бывшего советского человека эта фраза будет означать, что говядина неожиданно поступила в продажу, а для поколения XXI в. – то, что магазин отправил говядину на помойку.

Школа «Анналов». Новая историческая наука. Антропологически ориентированная история. Мировая историческая наука пришла к необходимости исследования вопросов, связанных с общественным сознанием, несколько позже русской, в надежде найти выход из сложившегося к началу XX в. кризиса, связанного с обособлением отдельных исторических дисциплин и потерей общего смысла истории. Экономические отношения рассматривались без связи с культурными, а те, в свою очередь, мыслились совершенно оторванными от политики. Вернуть изначальную целостность, соответствующую единству самой жизни, т. е. произвести синтез слишком далеко ушедших по пути специализации отделов единой науки, был призван новый подход. Основателем его по праву считается школа «Анналов», начало деятельности которой было положено в 1929 г. Марком Блоком и Люсьеном Февром.

В качестве области синтеза были выбраны человек и его сознание. В них, по мысли анналистов, должны были найти отражение все стороны бытия. Следовательно, именно человек мог послужить тем «камнем свода», в котором возможно было объединение усилий всех историков, работающих над различными участками постижения минувшего. История, таким образом, превращалась из науки о прошлом в науку о человеке и его сознании. Причем в сознании ученых особенно интересовали не столько индивидуальные, сколько типичные для исследуемого общества и эпохи черты, т. е. явления общественного сознания.

Особенно характерен для школы «Анналов» интерес к скрытым, потаенным уровням общественного сознания, не выраженным четко и не формулируемым эксплицитно, для которых был изобретен термин, получивший в дальнейшем самое широкое распространение – ментальность (mentalité). Оно было рассмотрено в главе, посвященной социальным нормам.

Кроме разработки темы ментальности школа «Анналов» привнесла в историческую науку новые методы изучения источников и новые правила построения концепций. Общефилософской основой их методологии стало неокантианство. «Именно здесь были продемонстрированы все сложности, которые порождает соотношение познающего субъекта и познаваемого объекта». Исторический источник как «вещь в себе» может быть совсем не равен тому, как он представляется исследователю. Поэтому нельзя идти на поводу у мистического «исторического факта», который якобы в готовом виде содержится в документах и коллекциях. Необходимо занять активную позицию по отношению к источнику. Ведь, хочет того исследователь или нет, он всегда выделяет (сам или по примеру других) из нерасчлененного потока жизни те или иные, важные на его взгляд, кусочки, сам придавая им значение и наименование фактов. Необходимо отдавать в этом отчет. Поэтому «исследование начинается не со “сбора материала”, как часто воображают, а с постановки, четкой формулировки проблемы и с вдумчивой разработки предварительного списка вопросов, которые исследователь желает задать источникам».

Указанный подход требует от исследователя предварительного определения теоретических основ производимой им работы. Противники метода возражают, что подобная «предубежденность» непременно приведет к искажениям в восприятии материала. Но на практике, даже на стадии сбора фактов, «непредубежденного» в полном смысле слова сознания, tabula rasa, быть не может, как бы этого ни хотелось. В самом выборе из общей массы «фактов» уже проявляется определенная предрасположенность и интуиция. Следовательно, речь может идти только об осознанных и неосознанных предварительных рабочих моделях. Первое, естественно, предпочтительней, так как может быть поставлено под контроль разума. Подводя итог нашего обзора, следует выделить основные идеи, общие для всех рассмотренных выше направлений.

Важной частью интеллектуального вклада школы «Анналов» является «тотальная история», основывающаяся по сути на абсолютизации синхронического метода.

Проиллюстрировать этот метод можно на примере известной русской сказки «Репка». Сказка делится на две большие части, первая из которых может служить иллюстрацией диахронического метода, а вторая – синхронического.

В первой части объектов повествования всего два – дед и репка. При этом события развиваются достаточно стремительно. Вот дед посадил репку – а вот она уже выросла. Событие показано в исторической динамике. Первая часть сказки охватывает период в несколько месяцев, а может, даже и полгода.

Вторая имеет совершенно иной характер. Течение времени в повествовании замедляется. Зато появляются новые персонажи. Мы узнаём, что дед женат. Его супруга – бабка, деятельно помогает ему по хозяйству и первой является на зов о помощи. Кроме того, мы узнаём, что вместе с дедом и бабкой живет внучка, что с неизбежностью свидетельствует о наличии у пожилой супружеской четы детей. Дети в повествовании не участвуют, но присутствуют в нем незримо. Во всяком случае, возьмись мы изучать историю семьи по этой сказке, детей бы мы учли обязательно.

В повествовании появляется Жучка. Единственный персонаж, названный в этой истории по имени. Почему для животного сделано такое исключение? Ни одному персонажу из людей или других животных такой чести не оказано. Это может служить материалом для самостоятельного историко-социологического исследования. Скорее всего, изначально в фольклорном варианте фигурировала не Жучка, а «сучка». Это слово рифмуется со словом «внучка» и хорошо вписывается в ритмический строй произведения. Но при попадании сказки из простонародной среды в более высокую по уровню образования общественную страту лексика ее стала восприниматься иначе. Как известно, слово «сука» или «сучка» может означать как вполне нейтральное понятие – самку животного подвида canis lupus familiaris, т. е. самку собаки, так и весьма экспрессивное ругательство. Понятно, что в сказке имеется в виду первое значение, но контаминация со вторым значением была неизбежна. Если бы внучка позвала не собачку, а кого-то, кого бы можно было назвать словом «сучка» во втором значении, мерное течение сказки приняло бы странный оборот. По счастью, среди эвфемизмов, обозначающих собаку, нашлось сходное по звучанию и количеству слогов слово – обычная собачья кличка «Жучка». Таким образом, сомнительное слово было заменено на понятное и при этом нейтральное.