Вадим Долгов – Клио и Огюст. Очерки исторической социологии (страница 57)

Понятно, что половая принадлежность человека определяется первичными половыми признаками, которые заданы генетически и очевидны с рождения. Но затем младенец, который является в известном смысле «заготовкой» человека, попадает в ту или иную культурную среду, которая, собственно, и формирует из него человека в полном смысле слова. Это означает, что, взрослея, ребенок впитывает представление о том, как должен вести себя мужчина, чтобы общество признавало в нем «настоящего мужчину», как должна вести себя женщина. В процессе игры ребенок осваивает ролевые модели поведения. Мальчики играют мужские роли, девочки – женские. Не сразу, но со временем складывается представление о том, какую одежду должен носить мужчина, а какую женщина, как должен двигаться мужчина, а как женщина, что, кому и когда они должны говорить в зависимости от пола. И весь этот набор стереотипов, или, говоря по-научному, паттернов, отнюдь не задан от природы, а формируется обществом и, следовательно, культурой.

Причем общество весьма жестко требует соответствия тем ролевым моделям, которые приняты в данной среде. «Ты же мальчик! Мальчики не плачут», – говорят в России. И сколько бы психологи ни твердили, что выплескивать эмоции слезами имеют право хоть мальчики, хоть девочки, – культурная традиция, запрещающая мужчинам плакать, сохраняется. «Ты же девочка! Девочки так себя не ведут», – говорят в России расшалившимся девчонкам. Подразумевается, что мальчикам некоторое озорство позволяется, но запрещается реветь. Девочка же может поплакать, но вот шалить ей не рекомендуется.

Будучи восприняты в раннем детстве, эти нормы интериоризируются и кажутся их носителям «естественным» ходом вещей. На самом же деле разные эпохи и страны выдают свой набор требований и для мальчиков, и для девочек. Например, древнерусское общество запрещало детям до определенного возраста высказываться в присутствии взрослых. Это запечатлелось в наименовании возрастной группы отроков (по В. В. Колесову, отрок – «тот, кто не имеет еще права голоса на совете: от-рок-ъ, ср. от-реч-ь»[162]). Понятно, что теперь никому не придет в голову требовать от подростка молчания. Если брать иные культуры, то набор требований к мальчику может быть существенно расширен: ездить на коне, пасти овец, стрелять из лука, водить машину. От девочки может требоваться уметь готовить, прясть, ухаживать за ягнятами, знать молитвы и пр. Набор требований в каждой культуре своеобразен и неповторим. Ему люди следуют, начиная с первых шагов социализации и до гробовой доски. Сначала мальчик сталкивается с требованиями к тому, каков должен быть мальчик. Затем мужчина узнаёт, чем он отличается от «настоящего мужчины». Требования предъявляются и к людям старшей возрастной группы. Дедушки и бабушки «должны» сидеть с внуками, «проявлять мудрость», быть сдержаны и в то же время не утрачивать вкуса к жизни, активности и пр. Весь этот прихотливый орнамент ролевых сценариев, паттернов и культурных стереотипов и изучает гендерная история. Причем интерес к ген-дерным моделям выходит за пределы академической науки. Образцовые типы «настоящих мужчин» и «настоящих женщин» весьма бурно обсуждаются как в очных дискуссиях, так и в интернете.

Этнос. Этническая принадлежность или национальность – на первый взгляд, штука простая. Разница между русским, немцем и, допустим, японцем на первый взгляд кажется очевидной. Но этнос как научное понятие совсем не прост. И чем дольше ученые изучают этничность, тем запутанней выглядит ситуация.

Итак, на первый взгляд, всё просто: национальность определяется рождением, языком, на котором говорят люди и, шире, особенностями культуры. Понятно, что человек, родители которого были русскими, говорящий на русском языке, живущий в России и предпочитающий на масленицу блины с зернистой икрой, будет считаться русским вне зависимости от собственного желания. Но так просто бывает не всегда.

В бытность мою студентом я слышал от проф. В. В. Владыкина следующую историю. Профессор рассказывал, что после VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 г., прошедшего в Москве, в общежитии МГУ стали рождаться темнокожие малыши. Их отцы после фестиваля возвратились в родные африканские страны, а юные матери остались в Москве, растить плоды скоротечной любви в северных широтах. Общежитские дети росли своеобразной детской коммуной, бегая и играя по этажам, пока матери грызли гранит науки. Как известно, между детьми часто бывают ссоры и в ссорах этих дети бывают весьма жестоки. Желая в ссоре больней обидеть недруга, «белые» дети нередко обзывали маленьких мулатов «неграми». На что те искренне возмущались, утверждая, что они никакие не негры. Тогда ехидный обидчик задавал вопрос: «А кто же ты?» На что чернокожий мальчонка с негодованием восклицал: «Я – русский!» Понятно, что жестокое детское сообщество, покатываясь со смеху, выказывало полное недоверие словам юного мулата.

Понятно, что в этой истории оказались перепутаны совершенно разные понятия: национальности и расы. Тем не менее этот казус весьма показателен для научного анализа. Какой национальности был темнокожий малыш? Вряд ли возможно в данном случае определить национальность по отцу, ведь малыш не знал того языка, на котором говорили его предки с отцовской стороны, не имел ни малейшего представления о их культуре. Случись ему попасть в ту страну, из которой приехал его отец, он чувствовал бы себя там совершенно чужим. Ребенок вырос в Москве, говорил только на русском языке и воспитывался в контексте русской культуры. Но как же быть с расовыми признаками? Они могут стать непреодолимой преградой на пути к инкорпорации в этническую общность.

Изменим условия задачи. Допустим, отцом малыша был не негроид, а европеоид североевропейского типа. В этом случае описанной коллизии не случилось: ребенка бы вполне восприняли как русского в ситуации детской игры. Но потом, уже, например, в школе, недоумение могло возникнуть в том случае, если ребенка зовут, например, Вильгельм Карлович Шмитт. И это еще далеко не самые сложные ситуации.

Эти сложности стали причиной создания многочисленных теорий, призванных объяснить феномен этничности. Теории эти можно разделить на две большие группы.

Первая – примордиалистская. Если говорить несколько упрощенно, с точки зрения примордиалистов, люди одной национальности – это дальние родственники, т. е. люди, связанные общностью происхождения. Они приходятся друг другу дальними кузенами, какими-нибудь семиюродными братьями. Понятно, что всей родословной они уже не помнят. Но ощущают близость на интуитивном уровне – этим, с точки зрения примордиалистов, объясняется неосознанная симпатия, которую испытывают люди одной национальности друг к другу.

Другая теория – конструктивистская. По мнению конструктивистов, главное связующее звено в этносе – культура. Точнее, главная организующая сила этноса – это именно представление о его единстве. Всё остальное может меняться. Люди, принадлежащие к одной национальности, могут иметь разный антропологический тип (как, например, татары, среди которых разнообразие физических типажей очень велико: от голубоглазых и светловолосых европеоидов до типичных монголоидов с прямыми черными волосами и эпикантусом). Они могут говорить на обоюдно непонятных диалектах (как немцы или китайцы) или даже на разных языках (как евреи). Люди одной национальности могут исповедовать разную религию или не исповедовать вовсе никакой (таких примеров в современном мире не счесть). Это всё в конечно итоге не будет важно, если сами они будут считать себя единым целым.

Откуда берется эта коллективная мысль? Она конструируется элитой. Поэтому, собственно, это направление и названо конструктивизмом. Пик процесса конструирования приходится на XIX в. До этого времени национальностей в современном смысле слова не было. В ходу были другие идентичности. Скажем, в дореволюционной России на первом месте был религиозный фактор. Вероисповедание отмечалось в документах, удостоверяющих личность, и во многом заменяло современную национальность. Становясь православным и принимая имя фамилию и отчество «русского» формата, человек становился русским. Вполне типичную выписку из метрической книги прихода с. Романово за 1908 г. Вятской губернии опубликовала в своем интернет-блоге Екатерина Чекмарёва, специалист по генеалогии: 1 января 1908 г. 17-летний крестьянин Елабужского уезда Ильинской волости деревни Мордвы Тухватулла Нигматуллин 1891 г. р. стал Василием Андреевичем Меркушевым. Вполне вероятно, что потомки Тухватуллы, ставшего Василием Андреевичем, считают себя вполне русскими людьми, не подозревая, что первым «русским» в их роду был прадед.

Проведенные в последнее время генетические исследования показали, что народы отнюдь не гомогенны в генетическом смысле. И хотя в рамках народа действительно можно вычленить преобладающие генные группы, главный примордиалистский принцип явно не соблюдается. Представители одного генеалогического древа на отрезке тысячи лет вполне могут оказаться раскиданными по разным народам. И vice versa в одном народе могут быть объединены совершенно разные группы родственников.