Вадим Долгов – Клио и Огюст. Очерки исторической социологии (страница 34)

Слова «дерёвня», «колхоз» приобрели в языке отчетливые негативные коннотации. Сельские жители слабенько отбивались: неправильно, со сдвигом в ряду пуговиц и петелек застегнутая рубашка называлась «застегнутой по-городскому». Глазам сельских жителей городские представлялись такими вот неправильными, нелепыми в своей «культурной продвинутости». Но на общую ситуацию это не влияло.

Между жителями городов и, шире, регионов тоже равенства не было. Ижевский историк и философ Сергей Семенович Дерендяев как-то заметил, что пространство русской культуры знает только два города: Москву и Ленинград/Санкт-Петербург. Вся остальная страна сливается в одну недифференцированную «провинцию», не имеющую специфики и особенностей. Если место действия американской литературы или кинематографа предсказать сложно: это может быть и Детройт, и Нью-Йорк, и Филадельфия, и Новый Орлеан, то в русских книгах и фильмах это в 99,99 % Москва или Ленинград. Только там может идти жизнь, во всех же остальных местах царит безвременная статичность, которая может служить разве что фоном для основного повествования, в котором действуют москвичи или петербуржцы. На эти мысли философа натолкнуло сравнение фильма «Я шагаю по Москве» (1963 г.) режиссера Георгия Данелии и сценария этого фильма, автором которого был Геннадий Шпаликов. По сюжету фильма в столицу приезжает молодой начинающий писатель. В фильме говорится, что он приехал из Сибири, в то время как в сценарии указан конкретный город – Ижевск (что, собственно, и привлекло ижевских студентов, обратившихся к Дерендяеву с вопросом). Ижевск, очевидно, понадобился сценаристу как образ глубокого промышленного захолустья. Но такая конкретика не вписывалась в общий строй русского культурного хронотопа, поэтому Ижевск был замещен обобщенным образом Сибири, что несколько смягчило сюжетные акценты.

Впрочем, культурным фоном проблемы провинции не исчерпывались. В СССР существовала градация городов по уровню снабжения. Понятно, что Москва и Ленинград были городами высшей категории. Туда ездили за дефицитом. Жить в условиях доступного дефицита было весьма престижно. Обиженные всем этим комплексом обстоятельств провинциалы не любили москвичей, и те отвечали им взаимностью[90]. Поэтому переезд в Москву или в Ленинград воспринимался (и отчасти продолжает восприниматься) как восходящая вертикальная мобильность. Кроме того, как любая элитная группа, москвичи и ленинградцы проявляли отчетливую тенденцию к замыканию. Попасть в их число было непросто. Просто приехать и поселиться было невозможно. Существовали весьма узкие и трудные пути. Можно было попасть в Москву в качестве ценного специалиста по государственному приглашению или в составе кадрового окружения какого-нибудь большого начальника, которого переводили на работу в столицу. Такому человеку обеспечивали жилье, прописку и трудоустройство. Впрочем, этот вариант был крайне редок и экзотичен. Другой способ – поступить учиться в один из столичных вузов. Но это вариант, увы, не гарантировал постоянного закрепления в городе. Поступить и выучиться – это была только первая часть квеста. После завершения учебы молодого специалиста ждало распределение. По распределению он мог оказаться в глуши еще большей, чем та, из которой вышел. Для того чтобы закрепиться в Москве или Ленинграде, можно было жениться / выйти замуж за местного или продолжить обучение в аспирантуре.

Важным критерием социального положения советского человека было наличие возможности выезжать за границу по какой-нибудь государственной надобности. Заграница представлялась советскому человеку очень интересным и притягательным местом. Кроме того, людей, по работе выезжающих за пределы страны, неплохо обеспечивали валютой. По государственному курсу доллар стоил 74 копейки[91]. Таким образом, престижными были все профессиональные позиции, связанные с зарубежными поездками: моряки торгового флота, работники дипломатических миссий, специалисты, привлекаемые для работы на промышленных объектах, которые Советский Союз возводил в дружественных странах, и пр.

Тем же обстоятельством объяснялась природа такой меры воздействия власти на чем-либо проштрафившихся деятелей, как запрет на выезд за пределы страны. Это называлось «невыездной». «Невыездными» были в разные периоды своей жизни балерина Майя Плисецкая, актриса Тамара Сёмина и многие другие деятели. Впрочем, в период Перестройки некоторые деятели культуры и искусства нарочно приписывали себе статус невыездных, хотя в реальности не ездили за границу по каким-то иным причинам. Но в тот период многим хотелось предстать «жертвами режима». При отсутствии в биографии сколько-нибудь явных признаков преследования со стороны властей предержащих (не сидел в тюрьме, не увольняли с работы, не выгоняли из дому) объявить себя задним числом «невыездным» было проще всего.

Социальная структура современного российского общества, как было сказано, не вполне ясна. В самых общих чертах в нем выделяется высший класс (так называемые «олигархи» и высшие чиновники федерального уровня), средний класс и низший. Больше всего трудностей для понимания представляет средний класс. По мнению представителей МВФ, для того чтобы считаться представителем европейского или американского среднего класса, необходимо иметь доход не менее 3500$ в месяц. При таком критерии средний класс в России составляет не более 4 % населения. Это столь незначительная группа, что принимать ее во внимание при построении моделей социальной стратификации смысла нет.

Меж тем нужно же как-то называть «среднего состояния людей», чье положение находится между «верхом» и «низом». Для их характеристики тот же Всемирный банк предложил ввести понятие «национального среднего класса», доходы которого будут всего лишь в полтора раза превосходить национальный же уровень бедности[92]. Такого среднего класса в России много, более 50 % на 2009 г.[93] Но от мирового он отстает весьма существенно. Определение среднего класса от Всемирного банка: «Средний класс мирового уровня определятся как группа населения, способная покупать импортные товары высокого качества, импортные машины, осуществлять международные путешествия, а также имеет доступ и возможности пользоваться услугами международного уровня, включая высшее образование»[94]. Если исходить из этого критерия, даже учитывая разницу в ценах, оснований снижать планку входа в средний класс для России нет, ибо и автомобили, и жилье, и товары у нас стоят не меньше, например, чем в Германии. Прожиточный минимум в России на момент написания этих строк составляет 11 160 рублей на человека[95]. Значит, для вхождения в средний класс стандартная семья из двух взрослых и двух детей должна иметь доход 66 960 рублей. Такой уровень дохода не позволяет ни купить «с нуля» жилье, ни отдыхать, как полагается среднему классу, на заграничных курортах. Автомобиль при таком доходе может быть только в самой низшей ценовой категории. Поэтому мировой средний класс и российский отличаются весьма существенно. Пожалуй, роднит их только «срединное положение» и самоощущение самих «социальных акторов», которые осознают себя «нормальными» представителями социума.

Интересным и полезным для историка является понятие «социального лифта» – т. е. того общественного института, который может поднять человека из низов в верхи слоеного социального «пирога».

Каждое общество в историческом контексте может быть охарактеризовано, во-первых, перечнем таких социальных лифтов, во-вторых, диапазоном, в котором эти лифты циркулируют, в-третьих, «интенсивностью движения». Так, русский крестьянин в XVII в. мог подняться на высоту, сравнимую с положением царя. Именно такую карьеру сделал бедный крестьянский мальчик Никита, ставший патриархом Московским и всея Руси Никоном, официальный титул которого включал слово «государь», уравнивавший его с другим государем – царем Алексеем Михайловичем. Они и в документах значились парой, параллельно: Великий государь царь Московский и всея Руси Алексей Михайлович и Великий государь патриарх Московский и всея Руси Никон. Таким образом, роль социального лифта в данном случае сыграла церковь. Диапазон циркуляции лифта был весьма значительным: от крестьянина до главы церкви. Но не всеобъемлющим: если бы Никита родился не в семье свободного крестьянина, а в семье холопа, такой грандиозный взлет был бы ему недоступен именно из-за невозможности вступить на первую ступень подъема – из-за невозможности «войти в лифт». Никита, несмотря на тяжелое детство, протекавшее под властью злой мачехи, имел все-таки средства и досуг для того, чтобы читать, учиться и создать основу для дальнейшего поступления на должность сельского священника, с которой и началось его удивительное восхождение. А если бы Никита родился в семье холопа, значит, был бы холопом и сам. Холопам на Руси еще с домонгольских времен становиться священниками было запрещено. Этот путь был бы для него закрыт.

А какие пути оставались бы открыты? Очень немногие. И для их реализации от человека потребовалась бы отчаянная решительность, сила и храбрость. Молодому холопу, пожалуй, оставалась единственная возможность: убежать в южные пределы Руси и стать казаком. На новом поприще при соответствующей удаче он мог стать прославленным бойцом, быть избран атаманом, скопить в походах богатство, а через два-три поколения поступить на службу русскому царю уже в качестве дворянина.