Вадим Булаев – Пусть дерутся другие (страница 2)
Щёлкнул магнитный замок, с оттяжкой лязгнул засов — самый надёжный запор на все века. Дверь приоткрылась, впуская неразговорчивого тюремщика — дюжего детину с угловатой мордой, и моего недавнего знакомого — Длинного.
Убирать конечности с обозначенных жёлтых пятен пока никто не разрешал. По распорядку, я должен так стоять до окончания всех действий «южанина» и менять положение только по его приказу. А дел у него в моей скромной обители полно: визуально осмотреть имущество бригады, сменить питьевую канистру, поставить на койку контейнер с едой, выдать мне чистые трусы.
Да-да, как любит говаривать Псих. Трусы. Другой одежды заключённому, из-за отсутствия кондиционера, не полагалось.
Старые, после переодевания и кормления, тюремщик без всякой брезгливости уносил с собой.
Меня этот громила игнорировал, будто я — пустое место. Что же, имеет все основания. Даже если гипотетически представить, что я смогу нейтрализовать крепкого бойца, то куда бежать дальше? За дверью, точно известно, притаился ещё один дуболом, готовый ко всему. В этой бригаде, как и в моей... теперь, наверное, бывшей... организация на высоте, все неожиданности предусмотрены. И кто сказал, что в светильнике не спрятана самонаводящаяся турель или световая граната?
Я бы, лично, ни капли не удивился. Дёшево и сердито.
— Можешь встать нормально, — прозвучало за спиной. — Переодевайся. Ешь.
Длинный по-прежнему молчал, привалившись плечом к стене. Задумчивый такой, словно расписание поездов на вокзале читает.
Пока я менял трусы и впихивал в себя принесённый корм — иначе этот спрессованный суп-пюре, растворяющийся в желудке, и не назвать, мой пленитель почёсывал переносицу, тёр подбородок. Так и подмывало спросить в открытую: «Чего мнёшься? Говори!»
Но я молчал. Обращаться без разрешения нельзя. Пил, жевал, ждал.
— Налопался? — поинтересовался детина, отбирая пустой контейнер.
— Да. Спасибо.
Моё «спасибо» ему, конечно, до лампочки, однако отношения нужно налаживать. Желательно, добрые. Тюремщики — каста мстительная, избалованная властью. Портить жизнь они умеют великолепно.
— Маяк, — наконец подал голос Длинный. — Мне сказал Псих, что у тебя есть деньги. Много. В наличных банкнотах Федерации. Только не сказал, где ты их хранишь.
Жевал бы — подавился. Но и без того проглоченное встало колом в пищеводе. Зачем первый номер об этом разболтал? С какой целью? Мои накопления, ещё недавно бережно таскаемые по просторам Нанды, лежат где-то в земле, на нашей разбомбленной позиции. Товарищ о них знал, банкноты видел. Однако он не видел, как я их в закуток, под спальным топчаном, прятал. Никто не видел — на меня тогда что-то нашло, перестраховался.
Или по-другому?
Псих — не продажная гнида, а очень умный человек, неоднократно доказавший свою порядочность. При всех его странностях — практически живой компьютер с необычным программным обеспечением. Таким... для узкого круга пользователей, заточенным под особые задачи.
Связи у меня с первым номером нет, всех замыслов узнать не получится. Зато имеется личный опыт, вопящий о том, что есть в том заявлении двойное дно. Не может не быть. Псих наверняка продумал данный ход, проанализировал возможные последствия и таким образом намекает... Знать бы, на что? Ведь примерная точка схрона с моими финансами сослуживцу известна — я не особо скрывал, что после нашего вояжа в столицу предпочитаю всё своё носить с собой и что кредиты притащил на позицию. Догадаться более детально, при его умственных способностях, легче лёгкого — достаточно прикинуть удобные места для тайника, их окажется не так уж и много. Но Псих умышленно предпочёл об этом умолчать, переведя стрелки на меня.
Снова загадка.
Проболтался при допросе? Бред. Сильно сомневаюсь, что допрашивающие пытками выбивали признание: есть ли у его младшего товарища деньги? Тем более, в госпитале.
Или, предположим, выбивали? Нет, нестыковочка... Это по-другому работает. Из наставника вытряхнули бы всё, и про кредиты — тоже, до мельчайших подробностей. А после перерыли бы нашу бывшую огневую точку вдоль и поперёк, и пленный Маяк не понадобится.
Воображение тут же засомневалось в месторасположении Психа, предлагая лечебное учреждение заменить моргом или кладбищем, но я задавил паническое настроение на корню.
Посмотрел на детину-тюремщика, тот кивнул. Угу, можно говорить.
— Где ты его видел?
— В армейском госпитале. Ездил по делам, завернул к приятелю. Случайно узнал, что в закрытом отделении лежит наш общий знакомый. Проведал.
— Тебя пропустили? — обстоятельства встречи заставляли усомниться.
— Да. Контракт по охране принадлежит «Югу». У военной полиции мало людей, особенно после наступления. Другим заняты.
Я хотел рассмеяться бойцу в лицо и... осёкся, припомнив свою службу по сопровождению гуманитарки. Наша бригада тоже гребла всё под себя. Любые денежные контракты, где требовалось присутствие вооружённых людей, неизменно становились добычей «Титана». Бизнес на войне — он такой, любит с силой дружить.
Видя моё недоверие, Длинный счёл за лучшее объясниться в подробностях:
— Маяк! Ты плохо понимаешь своё положение и ситуацию в общем. Я тебе объясню... Ты не комбатант, а, по сути, наёмник, как и я, — громила в подтверждение кивнул, блокируя двери своей габаритной тушей. — Поэтому действие всяких договорённостей и конвенций проходит мимо и тебя не касается. Был бы ты солдатом регулярной армии — другое дело. За тебя бы говорили протоколы, международные наблюдатели, межправительственные соглашения и прочий ворох документов, придуманный для подобных случаев. Но ты, по закону, уголовный преступник, убивавший граждан Розении в составе незаконного вооружённого формирования. «Титан» у нас рассматривают только так, и никак иначе. Жопа, верно?
Давая мне осмыслить сказанное, он сделал паузу, прошёлся по камере, потрогал противоположную входу стену с закрашенными царапинами, при детальном рассмотрении складывающимися в нецензурную фразу.
— Терпимо, — я умышленно ответил невнятно, давая «южанину» развить тему.
Длинный пожал плечами, оставляя эмоциональную составляющую на моё усмотрение. Хочешь — плачь, хочешь — смейся. Ему без разницы.
— Скоро осознаешь… Я действительно случайно увиделся с Психом. Один из охраняющих отделение похвастался портретом, сделанным знакомой рукой. Такой, — «южанин» пощёлкал пальцами, — из нескольких линий. На комикс похоже и, поверь, очень узнаваемо. Дальше захотелось переброситься парой слов. Мы раньше, на позициях, изредка трепались ни о чём, коротая часы... Сходил в гости.
— Как он?
— Хреново. Прооперирован, в сознании, слаб. Врачи половину внутренностей вырезали. Нужно долгое и дорогое лечение, которое Психу никто не предоставит. У уголовников страховка отсутствует, а за государственный счёт разве что подохнуть не дадут из гуманизма, декларируемого нашим общественным строем. Скорее всего, будет инвалидом.
— Допустим, — сглотнул я, пряча за этим действием нарастающее замешательство. — Он мне что-то передавал?
— На словах. Просил в следующий раз не выделываться и драпать самому. А ещё извинился за зубы.
Лучше бы меня избили, чем вот так, наотмашь!
О том, как я потерял передние зубы, не знал никто, кроме меня и наставника. Ничего такого, но... свидетели отсутствовали, разболтать некому. При обстреле, переваливаясь через завал из мешков, Псих неудачно упал и случайно выбил их каской, из-за чего я теперь слегка шепелявлю.
Язык инстинктивно провёл по острым обломкам во рту, с отвращением цепляясь кончиком за осколки резцов.
— И только?
— Почти, — с усмешкой процедил Длинный. — Не спеши. Обо всём по порядку. Ты мне, для начала, ответь, Псих меня разыграл или у абстрактной беседы имеется материальное обоснование?
О как вывернул! «Материальное обоснование» — почему-то такая формулировка казалась неуместной в этих стенах, отзываясь запредельным цинизмом. Можно же проще выразиться: «Гони награбленное! Делись, сволочь!» — ясно и понятно, о чём разговор и каковы конечные требования.
Не удержавшись, потёр виски, прогоняя всю эту стороннюю муть. Заставил себя вернуться к главному.
Итак, сослуживец и друг действительно сообщил о деньгах — в этом сомнений больше не оставалось. Начну увиливать, молоть чепуху — «южане» сделают так, что вскоре умолять стану: «Возьмите! Возьмите! Только отстаньте!», соглашаясь на всё на свете.
Пока добробатовцы ведут себя прилично, сдерживаются, но надолго ли? Не они у меня в плену, а я у них — со всеми вытекающими. Не надо забывать.
Вывод: накопления придётся отдать. По-хорошему или по-плохому.
«А потом шлёпнут?!» — истерично завопил внутренний голос.
«А если не выдам, то ананасами накормят?! — рассудительно ответил ему другой голос, который тоже я. — Дурак! Выпотрошат из тебя всё, до последнего кредита, будь спокоен. А вот потом точно шлёпнут. За упрямство и тупость.»