Вадим Бочков – Соль памяти. Книга 2. Чужая земля. (страница 6)

– Ты не дойдёшь, – сказала Галина.

– Дойду. У меня лыжи есть. Я раньше охотником был. Тропу знаю.

Он врал. Он не был охотником, он был бухгалтером в совхозе, и в тайгу ходил только за грибами, и то давно, когда ноги слушались. Но врать было легче, чем сидеть и смотреть на мальчика, который смотрит на холодную печку и ждёт, когда станет тепло.

Галина посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

– Иди. Если сможешь.

Фёдор встал. Ноги не слушались, и он покачнулся, ухватился за косяк. Галина не предложила помочь. Она сидела, глядя на него, и в её глазах было что-то, что он принял за надежду, хотя, возможно, это было прощание.

Он вернулся в свой дом, достал лыжи. Они были старые, деревянные, с прорванным креплением на одной. Он починил его проволокой, надел валенки, пристегнулся. Потом взял рюкзак – пустой, потому что класть было нечего, – и вышел.

На улице ветер усилился. Снег летел не сверху, а с земли, позёмка стелилась по дороге, закрывая следы, и белый, мутный воздух был плотным, как молоко. Фёдор пошёл к околице. Лыжи скользили плохо, снег был жёстким, настывшим, и палки проваливались в него, и каждый шаг давался с трудом.

Он шёл медленно. Сначала думал о дровах, о том, сколько нужно принести, чтобы хватило на неделю, чтобы Серёжа не замёрз, пока Галина будет ждать. Потом перестал думать. Только ставил лыжи одну за другой, переставлял палки, дышал ртом, и холод спускался в лёгкие, и каждый выдох оставлял на воротнике иней.

Лес начался неожиданно – сосны выросли из белой мути, чёрные, корявые, с обломанными ветками. Под ними снега было меньше, и идти стало легче. Фёдор остановился, прислонился к стволу, перевёл дыхание. Ног он не чувствовал совсем. Они были чужими, и он не был уверен, что они двигаются, пока не видел, как носки лыж выезжают вперёд.

-–

Он пошёл дальше. Тайга молчала. Ни птиц, ни зверья – только ветер в кронах, далёкий, глухой, и хруст снега под лыжами. Избушка должна была быть на берегу ручья, там, где когда-то была стоянка лесников. Он искал ручей, но ручья не было – замёрз, занесло, и понять, где он, можно было только по ольховнику, который любит воду.

Ольховник он увидел через час. Или через два. Он перестал следить за временем, потому что время стало липким, тягучим, и каждый шаг был длиннее предыдущего, и лыжи становились тяжелее, и руки, держащие палки, уже не слушались.

Избушка стояла на пригорке, маленькая, чёрная, с провалившейся крышей на одном углу. Фёдор подошёл к ней, толкнул дверь. Дверь поддалась не сразу – примерзла, и он бил по ней плечом, пока она не открылась с треском, и он не упал внутрь, на гнилые доски пола.

Внутри было темно. Пахло мышами, гнилью и сыростью. Он ощупал стены – печь была целая, кирпичная, с провалившейся заслонкой. Рядом с печью лежали дрова. Немного, поленницы на три, но это было больше, чем у него было за последний месяц.

Он сел на пол, прислонившись к печке, и закрыл глаза. Нужно было отдохнуть. Только немного, чтобы набраться сил, чтобы собрать дрова и пойти обратно, пока не стемнело.

Он открыл глаза, когда стало совсем темно. За окном была ночь, и в щели между досками пробивался свет – лунный, холодный, серебряный. Он не понял, сколько проспал. Час, два, сутки. Встал – ноги не держали, и он упал, ударившись плечом о печку. Боль была тупой, далёкой, как будто не его.

Он подполз к дровам, взял одно полено. Оно было сырым, тяжёлым, но он положил его в печь, потом ещё одно, ещё. Спичек у него не было. Он забыл спички. Или они были, но он оставил их в доме, когда собирался, потому что думал только о дровах, о ногах, о том, чтобы дойти, и забыл о том, что дрова без огня – просто дерево.

Он сидел у холодной печи, держа в руках полено, и смотрел на темноту. За стеной выл ветер. Где-то далеко, в деревне, остались Галина и Серёжа, и они ждали его с теплом. Они не знали, что он здесь, что он не придёт, что ноги не несут, что спичек нет, что избушка – это не спасение, а другая могила.

Он лёг на пол, подтянул колени к груди, обхватил себя руками. Пол был холодным, и холод поднимался по спине, по рукам, по шее, и он чувствовал, как тело становится тяжёлым, как оно опускается в этот холод, как ноги, которые он не чувствовал, становятся частью пола, частью избушки, частью тайги, которая ждала его с самого начала.

Он закрыл глаза. Вспомнил, как в детстве ходил с отцом в лес за грибами. Как пахло сосной и прелыми листьями. Как солнце пробивалось сквозь ветки и лежало на земле золотыми пятнами. Как отец учил его отличать белый гриб от подберёзовика, и как он потом нёс полную корзину, и отец говорил: «Молодец, сынок».

Он улыбнулся. Или ему показалось.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, ночь. Он лежал, и холод уже не был холодом – он стал частью его, как кровь, как дыхание. Он думал о том, что, может быть, это и есть смерть – не боль, не страх, а просто тишина, которая приходит, когда перестаёшь ждать.

Потом он услышал шаги.

Сначала он подумал, что это ветер. Или память. Или сон. Но шаги были настоящими – тяжёлыми, медленными, они приближались к избушке. Фёдор открыл глаза. В темноте он ничего не видел, только чёрный квадрат окна и свет луны, который пробивался сквозь щели.

Шаги остановились у двери. Потом кто-то толкнул её, и она открылась.

На пороге стоял человек. Он был большим, закутанным в тулуп, и лица его не было видно – только борода, седая, обмерзшая, и глаза, которые смотрели из темноты.

– Есть кто? – спросил человек. Голос был хриплым, как у того, кто долго не говорил.

Фёдор не ответил. Лежал, смотрел на него, и не мог двинуться.

Человек шагнул внутрь. Подошёл к печи, пощупал дрова. Потом нагнулся, посмотрел на Фёдора.

– Живой? – спросил он.

– Живой, – сказал Фёдор. Голос его был слабым, и он не слышал себя.

Человек молчал. Стоял, смотрел на него, и Фёдор не знал, кто он – охотник, лесник или тот, кто пришёл за тем, что осталось.

– Ты из Сосновки? – спросил человек.

– Да, – сказал Фёдор. – Из Сосновки.

– Один?

– Нет. Двое. Женщина и мальчик.

Человек молчал. Потом достал из кармана спички, чиркнул. Огонь был маленьким, жёлтым, и он осветил его лицо – старое, морщинистое, с глубокими шрамами на щеке.

– Я Игнат, – сказал он. – Живу в тайге. Тридцать лет.

Он поджёг лучину, сунул в печь. Дрова занялись не сразу – зашипели, задымили, но потом огонь пошёл, и в избушке стало светлее.

– Ты за дровами пришёл? – спросил Игнат.

– Да, – сказал Фёдор. – Дома нет топлива. Холодно.

– Холодно везде, – сказал Игнат. – Но в лесу дрова есть.

Он подбросил в печь ещё поленьев, и жар пошёл по избушке, и Фёдор почувствовал, как оттаивает лицо, как боль возвращается в ноги.

– Я не дойду обратно, – сказал он. – Ноги не держат.

– Дойдёшь, – сказал Игнат. – Я провожу.

Он подошёл к Фёдору, протянул руку. Фёдор взялся, и Игнат поднял его, как ребёнка, поставил на ноги.

– Стой, – сказал он. – Не падай.

Фёдор стоял, шатаясь, и держался за его руку. Игнат собрал дрова, сложил в рюкзак, который принёс с собой. Потом надел лыжи.

– Идём, – сказал он.

Они вышли. Ночь была холодной, но безветренной, и луна светила ярко, и снег под ногами скрипел, и Фёдор шёл, опираясь на руку Игната, и ноги его не слушались, но он шёл.

Они шли долго. Фёдор не знал, сколько. Может, час. Может, два. Лес кончился, и они вышли к полю, и вдалеке он увидел огни. Маленькие, жёлтые, они горели в окнах домов, и он не верил, что это не сон.

– Это Сосновка? – спросил он.

– Сосновка, – сказал Игнат. – Там свет.

– Откуда свет? У нас не было свечей.

– Теперь есть, – сказал Игнат. – Я вчера принёс.

Он не понял. Шёл, и дома приближались, и он видел, как из трубы одного из них идёт дым – тонкий, белый, живой.

Они подошли к дому Галины. Дверь была открыта, и на пороге стояла она, и Серёжа держался за её руку, и они смотрели на него, и он не знал, что сказать.

– Ты живой, – сказала Галина.

– Живой, – сказал Фёдор.

Игнат вошёл в дом, высыпал дрова у печи. Поджёг, и огонь занялся, и тепло пошло по комнате.

– Садись, – сказал он Фёдору. – Отдыхай.

Фёдор сел на лавку, и ноги его горели, и он не чувствовал их, но он знал, что они есть. Галина поставила на стол кружку с водой, и он пил, и вода была холодной, и он не мог напиться.

Серёжа стоял у печи, смотрел на огонь, и лицо его было спокойным.

– Дядя Фёдор, – сказал он. – А ты принёс дрова?