Вадим Бочков – Соль памяти. Книга 2. Чужая земля. (страница 5)

Наверху, за стеклянными дверями, снег падал на асфальт и таял. Военные стояли у входа, и автоматы в их руках замерзали, и соль, которой посыпали дорогу, въедалась в подошвы их сапог. Они не знали, сколько людей внизу. Они знали только приказ. И приказ был – не пускать.

Внизу люди делили хлеб. Женщина с ребёнком отломила маленький кусочек, разжевала его, приложила к губам Кати. Девочка сосала хлеб, и её глаза закрывались, и она переставала плакать, потому что во рту было что-то тёплое, мягкое, похожее на еду.

Андрей смотрел на них. Закрыл глаза. В темноте он видел свою дочь. Она сидела на кухне, ждала. За окном был город без света, без тепла, без надежды. И он не мог до неё дойти, потому что между ними стояли стены, автоматы и приказ, который никто не отдавал, но который исполняли.

Он не плакал. У него не было сил даже на это.

Ночь прошла медленно. Кто-то умер – старик, который лежал на скамейке, тяжело дышавший с самого утра. Его тело оттащили в угол, накрыли курткой. Никто не говорил. Никто не плакал.

Под утро женщина с ребёнком подошла к Андрею. Села рядом. Катя спала у неё на руках, и лицо её было спокойным.

– Ты как? – спросила она.

– Нормально, – сказал он. – А ты?

– Не знаю, – сказала она. – Я думала, что умру, когда муж ушёл. Думала, что не смогу одна. А теперь… не знаю.

Она помолчала.

– Как зовут твою дочь?

– Лена, – сказал он.

– Лена, – повторила женщина. – Хорошее имя.

Они сидели в темноте, и лампы аварийного света горели, и время шло, и он не знал, сколько ещё они продержатся.

А потом сверху донёсся шум. Не крик – гул, тяжёлый, как работа двигателя. И голос, усиленный мегафоном:

– Граждане, сохраняйте спокойствие. Идёт эвакуация. Выходите по одному, без вещей. Держите руки на виду.

Люди замерли. Не верили. Смотрели на лестницу, откуда доносился голос, и не двигались.

Андрей встал. Ноги не держали, и он ухватился за колонну. Посмотрел на женщину.

– Иди, – сказал он. – Первая.

– А ты?

– Я потом.

Она смотрела на него, и он видел, как её лицо меняется, как она хочет остаться, и как она знает, что не может.

– Возьми хлеб, – сказал он. – Если останется.

Она кивнула. Встала, взяла ребёнка, пошла к лестнице. Люди расступались, и она шла, и её шаги были тихими, и она не оглядывалась.

Андрей смотрел ей вслед, и думал о том, что, может быть, она выйдет, и что, может быть, её ребёнок выживет, и что, может быть, это не зря.

Он не знал, выйдет ли сам.

Исчезнувшие деревни

Деревня называлась Сосновка. На картах, которые печатали двадцать лет назад, она ещё была – тридцать семь дворов, школа, клуб, магазин. Потом карты перестали печатать, а деревня осталась. Тридцать семь дворов превратились в пятнадцать. Пятнадцать – в восемь. Восемь – в три.

К зиме осталось два.

Фёдор проснулся от того, что перестал чувствовать ноги. Это было не больно – просто пустота от колен и ниже, как будто ног больше не существовало. Он пошевелил пальцами. Пальцы не отозвались. Тогда он открыл глаза и увидел, что одеяло сползло на пол, и ноги лежат на простыне голые, синие, с белыми пятнами на пятках.

Он не испугался. Испуг ушёл ещё в октябре, когда закончились дрова, а новые неоткуда было взять, потому что лесопилка закрылась, а пилить самому нечем – пила сломалась, а точить нечем, и сил уже не было.

Он сел на кровати. Голова закружилась, и он посидел, опустив голову, пока темнота перед глазами не рассеялась. В доме было холодно. Не так, как на улице, где мороз под сорок, а так, как бывает в неотапливаемом помещении, когда стены промёрзли насквозь, и воздух стал плотным, тяжёлым, и дышать им было больно – холод обжигал горло, спускался в лёгкие, и там, внутри, тоже становилось холодно.

Он натянул одеяло обратно, укрыл ноги. Потом нащупал валенки, надел, не глядя. Валенки были старые, с заплатками, но сухие – он берег их, потому что других не было.

В доме напротив жили соседи – Галина и её внук. Мальчику было восемь, звали Серёжа. Отец ушёл в город в сентябре, обещал вернуться с продуктами. Не вернулся. Мать уехала ещё раньше, когда в деревне закрыли фельдшерский пункт. Сказала, что найдёт работу в райцентре. Не нашла. Или нашла, но не вернулась.

Фёдор надел тулуп, вышел на крыльцо. Снега в этом году было мало – не по-сибирски. Ветер сдувал его с дороги, и тропинка между домами была чистая, только кое-где лежали жёлтые, слежавшиеся сугробы. Небо было серым, низким, и солнца не было уже который день. Может, неделю. Может, две. Он перестал считать.

Он перешёл дорогу, постучал в дверь. Дверь открылась не сразу – сначала он услышал шаги, медленные, шаркающие, потом скрип засова, и на пороге появилась Галина. Она была в трёх кофтах, одна поверх другой, и в платке, повязанном по самые брови. Лицо её было жёлтым, как воск, и глаза провалились глубоко, так что в полумраке казалось, что их нет.

– Живы? – спросил Фёдор.

– Живы, – ответила она. Голос был сухой, безжизненный. – Проходи.

Он вошёл. В доме было темно – окна затянуло инеем, и свет не проходил сквозь него, только делал стены чуть более серыми. В углу на кровати сидел Серёжа, закутанный в одеяло, и смотрел на печку. Печка была холодная. Внутри лежали головешки, чёрные, с белым налётом золы, и запах гари ещё держался, но тепла от них уже не было.

– Дрова кончились? – спросил Фёдор.

– Вчера сожгли последнее, – сказала Галина. – Половицу из кладовки пустили. Две доски. Пока горело, стало чуть теплее. А потом остыло.

Она села на лавку, сложила руки на коленях. Сидела прямо, как на уроке, и смотрела в одну точку – на печку, на мёртвые головешки.

– У меня тоже кончились, – сказал Фёдор. – Вчера сжёг дверь от сарая. Не горела, сырая. Только дым.

– Дым тоже тепло, – сказала Галина. – Если есть чем дышать.

Они помолчали. Серёжа не поднимал головы, только смотрел на печку, и Фёдор видел, как его плечи поднимаются и опускаются – часто, мелко. Дышал мальчик ртом, потому что носом было нельзя – холод забивал носоглотку.

– Свечи есть? – спросил Фёдор.

– Три огарка. Берегу. Чтобы свет был, когда Серёжа есть захочет. Чтобы видел, что кладёт в рот.

– Есть что класть?

Галина покачала головой. Не сказала «нет», просто покачала головой, и это было хуже, чем слово.

– Крупа кончилась в прошлую пятницу. Хлеб – три дня назад. Картошка замёрзла в подполе, когда печь перестали топить. Я её варила, но она стала сладкая и горькая одновременно. Серёжа не ел.

– Я ел, – сказал мальчик, не поднимая головы. – Я ел, бабушка. Просто не хотелось.

Она посмотрела на него, и Фёдор увидел, как её лицо меняется – не плачет, нет, слёз уже не было, но что-то дрогнуло в уголках губ, и она отвернулась к окну, к инею, к серому свету, который не грел.

– Может, в райцентр сходить? – сказал Фёдор. – Дорога тридцать километров. Если идти на лыжах, за день можно успеть.

– Ты дойдёшь? – спросила Галина.

Он посмотрел на свои ноги. В валенках он не чувствовал их – они были как деревяшки, приставленные к телу, и он не был уверен, что они понесут его даже до околицы.

– Не знаю, – сказал он.

– И я не знаю, – сказала Галина. – И Серёжа не дойдёт. А если дойдёт, что там? Райцентр тоже мёрзнет. Я слышала, оттуда никто не приходит. Даже на лыжах.

Она говорила правду. Фёдор знал это. Последний раз кто-то приходил из райцентра в ноябре – участковый, проверял, все ли живы. Сказал, что в городе хуже, чем здесь, что магазины закрыты, что хлеб дают по карточкам, а карточек нет, потому что никто не знает, сколько людей осталось. Участковый ушёл и не вернулся.

– Тогда что? – спросил Фёдор.

Галина не ответила. Она смотрела на внука, и руки её, лежащие на коленях, медленно сжимались и разжимались, как будто она пыталась поймать что-то, что ускользало.

– Я вчера думала, – сказала она. – Думала, может, уйти в тайгу. Там охотничья избушка есть, в двенадцати километрах. Старая, но печь там целая. И дрова там есть – не вырубал никто, лес рядом.

– Ты дойдёшь?

– Я – нет. Но Серёжа может. Если взять лыжи, если идти налегке, если…

Она замолчала. Фёдор понял, что она не закончила фразу потому, что знала – двенадцать километров по тайге, без тропы, в мороз, ребёнок не пройдёт. Или пройдёт, но не найдёт избушку. Или найдёт, но не сможет затопить печь. Или затопит, но однажды проснётся, и дров больше не будет, и снег завалит дверь, и он останется там один, в избушке, и никто никогда не узнает, где он.

– Я пойду, – сказал Фёдор. – В тайгу. Найду избушку, принесу дрова. Хоть немного. Хоть на день.