Вадим Бочков – Соль памяти. Книга 2. Чужая земля. (страница 3)

– Это Наташа, – сказала Наталья. – С двадцать третьего. Вы кричали. Я пришла посмотреть, всё ли в порядке.

Старуха моргнула. Взгляд её был мутным, бельмо на левом глазу блестело в полумраке.

– Света нет, – сказала она. – Я позвонила Гасе, а она не берёт. А свет включить не могу. Может, вы включите?

Наталья вошла. В квартире было холодно. Окна были открыты настежь, и ветер гулял по комнате, шевеля занавески, которые когда-то были белыми, а теперь стали серыми от времени и грязи. На столе стояла тарелка с кашей. Застывшей, покрытой плёнкой. Рядом – кружка, в которой вода замёрзла и расколола лёд.

– Тётя Галя, – сказала она. – Света больше не будет. Электростанция не работает.

Старуха смотрела на неё, и её лицо медленно менялось. Не плакала – просто гасла, как та лампочка на кухне, которая вспыхнула и погасла навсегда.

– Не будет? – переспросила она.

– Не будет.

– А Гася? Гася приедет?

Наталья не ответила. Она подошла к окну, закрыла его. Потом подошла к старухе, взяла её за руку. Рука была холодной, лёгкой, как сухая ветка.

– Пойдёмте ко мне, – сказала она. – У меня есть хлеб. Я согрею чай.

– А Гася? – повторила старуха, не двигаясь.

– Гася приедет. Я скажу ей, где вы.

Старуха кивнула, позволила увести себя. Они медленно спустились на двадцать третий этаж. Паша ждал у двери, и когда увидел их, отступил в сторону, пропуская. Старуха села на табурет на кухне, и Наталья поставила чайник – пустой, потому что воды не было, но старуха не заметила. Она сидела, глядя в окно, где уже совсем стемнело, и только далёкие огни на окраине горели, жёлтые, маленькие, как звёзды, упавшие на землю.

– Мам, – сказал Паша, когда старуха уснула, положив голову на стол. – А если Гася не приедет?

– Приедет, – сказала Наталья.

– Ты же не знаешь.

Она не ответила. Сидела в темноте, слушая дыхание старухи и сына, и чувствовала, как холод поднимается с пола, забирается под одежду, обхватывает ноги, руки, шею. В городе не было света. В доме не было тепла. На двадцать пятом этаже, где жил кто-то ещё, плакал ребёнок – тонко, надрывно, и никто не шёл его успокаивать.

Наталья закрыла глаза.

-–

Наталья сидела в темноте, и время тянулось медленно, как застывшее масло. Она не знала, сколько прошло – час, может, два. Паша уснул, свернувшись калачиком на стуле, подложив под голову куртку. Тётя Галя спала, положив голову на стол, и её дыхание было едва слышно.

Наталья встала. Ноги затекли, и она постояла, держась за спинку стула, пока онемение не отпустило. Подошла к окну. Город был чёрным, только на окраине, там, где горели дизельные генераторы, светились жёлтые пятна, тусклые, как гнилушки. Снег перестал. Небо было чистым, но звёзд не было видно – их закрывала мгла, которая висела над городом уже много недель.

Она вернулась на кухню. Холодильник стоял открытый, и из него тянуло холодом и гнилью. Она закрыла его, хотя знала, что это ничего не изменит. Потом села на табурет, положила руки на колени.

В коридоре снова закричали. Не тётя Галя – кто-то сверху, может, с двадцать пятого. Крик был коротким, и он оборвался, как будто кто-то зажал кричащему рот. Потом тишина. Наталья ждала, сжимая руки, но больше ничего не было.

Паша не проснулся. Она посмотрела на него – он спал, и лицо его было спокойным, как у детей, которые ещё не знают, что мир может быть таким. Она подумала о том, что, может быть, это хорошо, что он спит. Что, может быть, когда проснётся, всё уже кончится.

Она не знала, что хуже – проснуться в этом мире или не проснуться вообще.

На двадцать пятом этаже кто-то заплакал. Ребёнок. Тот же, что и раньше. Он плакал долго, и никто не шёл его успокаивать. Потом плач стих, и стало тихо.

Наталья закрыла глаза. В темноте она видела мужа, который ушёл за хлебом и не вернулся. Она видела его спину в дверях, и то, как он обернулся на секунду, и она не успела сказать ему ничего. Она видела пустые полки в магазине, куда ходила в последний раз, и очередь, которая стояла у входа, и женщину, которая упала на асфальт, и никто не нагнулся помочь.

Она открыла глаза. В квартире было тихо. Тётя Галя не дышала.

Наталья не сразу поняла это. Сначала ей показалось, что старуха просто спит очень тихо. Она встала, подошла, нагнулась. Рука, которую она взяла, была холодной, но не той холодной, что бывает у спящего, а другой – твёрдой, плотной, как застывший воск.

Она не убрала руку. Стояла, глядя на лицо старухи. Глаза закрыты, рот приоткрыт, и на губах застыла слюна, блестящая в тусклом свете, который пробивался сквозь заиндевевшее окно. Кожа была серой, как бетон, и морщины разгладились, и она выглядела моложе, чем была, и это было самое страшное – то, как спокойно она лежала, как будто наконец перестала ждать.

Наталья отпустила её руку. Аккуратно, чтобы не разбудить Пашу, положила руки старухи на стол, одну на другую. Поправила платок, который съехал на затылок.

Потом села на стул, придвинулась к окну, сложила руки на коленях.

Она не знала, сколько просидела. Светало медленно, и серая полоса на востоке становилась шире. Снег больше не шёл, и город был виден – крыши, трубы, провода, которые висели, как спутанные нитки. Ни дыма, ни огней, ни движения.

Паша проснулся, когда солнце уже поднялось. Он сел, протёр глаза, посмотрел на тётю Галю, потом на мать.

– Мам, она спит?

– Да, – сказала Наталья. – Она спит.

Он не спросил, проснётся ли. Смотрел на старуху долго, потом перевёл взгляд на окно.

– Мам, а там, на окраине, ещё горят огни?

– Горят, – сказала она.

– Почему мы не пойдём туда?

– Потому что туда не пускают, – сказала она. – Потому что там нет места для всех.

Он не ответил. Сидел, глядя на жёлтые пятна вдалеке, и она видела, как его лицо меняется, как он становится старше, как уходит из него что-то, что было в нём ещё вчера.

– Мам, а мы умрём? – спросил он.

Она смотрела на него, и слова не приходили. Она хотела сказать «нет», хотела сказать то, что говорят дети, когда мир вокруг умирает, а им ещё жить. Но она не умела врать.

– Не знаю, – сказала она.

Он кивнул, как будто ждал этого ответа. Потом встал, подошёл к ней, прижался плечом к её руке.

– Пойдём, мам. Я хочу посмотреть на огни.

Она встала, взяла его за руку. Они вышли в коридор, и она закрыла дверь, оставив тётю Галю там, на кухне, с руками, сложенными на столе.

Они спустились по лестнице, и ступеньки были скользкими, и Паша держался за перила, и она держала его за руку. На первом этаже, у выхода, лежало тело. Женщина, та, что лежала здесь уже несколько дней, и лицо её было тёмным, и от неё пахло, но не сильно – на холоде запах замерзает, как всё остальное.

Они перешагнули, вышли на улицу.

Снег лежал нетронутым, и только их следы тянулись от подъезда к дороге, чёрные, глубокие. Паша смотрел на окраину, где горели огни, и молчал. Наталья смотрела туда же, и она думала о том, что, может быть, там есть хлеб, и вода, и тепло. Может быть, там есть жизнь. Но туда не пускают.

– Мам, – сказал Паша. – А если мы пойдём пешком? По дороге? Они нас не увидят.

– Увидят, – сказала она. – Они везде.

Он не ответил. Стоял, глядя на огни, и его рука была в её руке, и она чувствовала, как он дрожит.

– Пойдём домой, – сказала она.

Он кивнул, и они пошли обратно. В подъезде перешагнули через тело женщины, поднялись на двадцать третий этаж. Вошли в квартиру. Тётя Галя сидела на кухне, и Паша не смотрел на неё.

Наталья поставила чайник на плиту – пустой, потому что воды не было, и газ не работал, и плита была мёртвой. Она смотрела на него, и думала о том, что, может быть, они не умрут, и что, может быть, они выживут.

Она не знала.

– Мам, – сказал Паша. – А мы будем ждать?

– Будем, – сказала она.

Она села на стул, и он сел рядом. Они сидели в темноте, и время шло, и солнце поднималось, и свет его был серым, и он не грел.

На двадцать пятом этаже было тихо.

Биологические заслоны

Метро закрыли в восемь утра. Объявили по громкой связи: «В связи с неблагополучной эпидемиологической обстановкой движение поездов временно приостанавливается. Просим граждан сохранять спокойствие и следовать указаниям сотрудников полиции».