Вадим Агарев – Совок-17 (страница 8)

А в это время Антон снял таз и поставил его на пол. Потом подтащил табурет под антресоль, залез на него и открыл обе створки. После чего вытащил оттуда небольшой жёсткий чемодан. Старый, тёмно-коричневый, с металлическими уголками и такими же замками. Обычная вещь этих времён.

– Ставь на стол, – распорядился Колычев.

Чемодан положили на клеёнку. Замки оказались запертыми. Я перебрал ключи на связке, изъятой у задержанного злодея, и третий, самый маленький, подошёл. Замки открылись легко. Сначала первый, потом второй. Значит, чемодан не чужой и не забытый много лет назад под потолком, а вполне рабочая нычка здешних квартиросъёмщиков.

Сверху в нём лежали старые вещи: майка, шарф и под ними газета… Я вытащил всё это добро и приподнял сложенную вчетверо газету.

Под ней лежали двое детских и несомненно, ношеных трусов.

Они были аккуратно сложены стопкой. Обычные сатиновые. Практически одного размера. Тёмные, простые, мальчишечьи. Просто двое детских трусов в запертом чемодане на антресоли. В комнате на несколько секунд стало тише.

– Понятые, смотрите внимательно, – охрипшим голосом проскрежетал им побледневший Колычев.

Оба мужика и самостийно самомобилизовавшаяся общественница вплотную притиснулись к столу. Худой помолчал и, поняв что-то нехорошее, отвёл глаза в сторону. Второй смотрел дольше, потом тоже отступил на шаг. Вопросов никто из них не задал.

Таисья Ивановна сперва не поняла, что именно лежит в чемодане. Потом увидела и, коротко охнув, медленно осела на кровать. Хорошо, что она стояла у самой кровати, успел я подумать.

– Это что? – спросила она почти шёпотом. – Откуда это?

Колычев ей не ответил. Только кивнул эксперту и начал дальше заполнять протокол.

Эксперт работал спокойно, без выражения на лице. Подготовил отдельный пакет, дождался, следователь закончит описание. Дождавшись разрешающего кивка, взялся упаковывать найденное. Под трусами больше почти ничего и не оказалось.

Обыск после этого мы всё-таки продолжили и довели до конца. По второму кругу для очистки совести осмотрели шкаф, еще раз заглянули под обе кровати. Но уже без прежнего фанатизма. Потому что главное, за чем мы сюда пришли, уже лежало на столе. Или шуршало в опечатанных пакетах.

Когда Колычев закончил с протоколом, ознакомил с ним понятых и хозяйку, за дверью уже гремела обычная вечерняя жизнь барака. По коридору бегали дети, со стороны кухни доносилась женско-мужская ругань, хлопали двери соседских комнат. Барачная жизнь шла своим коммунальным чередом.

– На сегодня всё, – когда все и везде, где надо расписались, сказал Колычев матери задержанного. – Если понадобитесь, я вас приглашу!

Шабашова только кивнула, не глядя ни на кого из нас.

Понятых отпустили, предупредив, что при необходимости их тоже могут вызвать. Оба пообещали явиться по первому зову. После чего спешно удалились делиться сенсацией с барачной общественностью. Хотя, скорее всего они уже безнадёжно опоздали. Поскольку анемично-костистой волонтёрки уже с минуту, как след простыл.

Стас собрал упакованное, эксперт закрыл свой чемоданчик, и мы вышли.

Уже на улице Гриненко негромко сказал:

– Кирдык ему! Теперь уже не отвертится!

Во дворе уже темнело. Возле подъезда стоял «москвич» с мирно дремлющим водителем внутри. Воздух пах осенней сыростью, угольной пылью и кухонным дымом из распахнутых форточек барака. Всё изъятое сразу уложили в машину. Колычев снова сел ко мне.

До райотдела добрались уже в сумерках. Изъятое мы не рискнули оставить в машине и всю добычу подняли сразу к Тютюннику. Сам хозяин кабинета был на месте и, судя по напрягшемуся лицу, еще не знал, что из квартиры Шабашова мы вернулись не с пустыми руками. На столе у него лежали корки литерного дела и стоял недопитый стакан чая, уже успевшего остыть.

– Ну? – коротко спросил он, едва мы вошли. – Нашли что-нибудь?

Колычев ничего ему не стал пересказывать на словах. Только достал из портфеля и положил на стол протокол обыска. И кивнул на пакеты, уже разложенные на столе для совещаний…

Тютюнник быстро пробежал глазами текст, потом откинулся на спинку стула и зло выдохнул через нос.

– Ясно, – произнёс он, окаменев лицом. – Корнеев, а ну-ка распорядись, чтобы его сюда подняли!

Минут через десять помощник оперативного дежурного, отвечающий за камеры, привёл Шабашова. Тот вошёл в кабинет розыска уже не так, как днём. Тогда он ещё пытался делать вид, что понимает меньше, чем это есть на самом деле. А теперь было видно – он осознаёт в полной мере, что обратно этот день для него не отмотается.

Игумнова тоже находился в кабинете. Стоял у двери и не отсвечивал. И это было правильно. На четвёртый день службы в милиции в разговоры взрослых воспитанные стажеры не встревают. Ибо по сроку службы не положено. Стой рядом и впитывай. И беги, куда пошлют.

Я сел напротив Шабашова и сказал:

– Ну что, Витя. Побывали мы у тебя дома.

Он пожал плечами.

– И что?

– И ничего! Посмотрели внимательно, потом порылись по твоим сусекам и всё, что нам было нужно, мы нашли, Витя! Ты, Витя, оказывается ко всему еще и фетишист!

Глава 5

– И ничего! Посмотрели внимательно, потом порылись по твоим сусекам и всё, что нам было нужно, мы нашли, Витя! Ты, Витя, оказывается ко всему еще и фетишист!

Сказал я это нарочно грубовато и лениво. Будто речь касалась не о важнейшей и судьбоносной для урода улике, а о какой-нибудь мелкой, и позорной его прихоти. В которой походя уличили его соседа по коммунальной кухне. И это сыграло, и всё получилось! Одной фразой, произнесённой в нужной интонации, найденный в его чемодане компромат в виде двух тряпочек, перешел в категорию надвигающейся катастрофы. Реально грозящей ему концом его жизни. Самой настоящей смертью. А от таких метаморфоз у особей подобного сорта иногда разом слетает то, что у них считается сдержанностью и хладнокровием.

Шабашов сначала уставился на меня с тупым недоумением. Потом его бледное лицо пошло красными пятнами. Он облизнул пересохшие губы, дёрнул похожим на птичью коленку кадыком и, не выдержав, почти выкрикнул:

– Да чего вы ещё от меня хотите?! Что вам еще от меня надо?! – лицо его перекосил злобный ужас.

В кабинете и так никто не шумел, а после этого внезапного вопля стало совсем тихо. До необычайности. Даже Тютюнник, до того сидевший вполоборота к столу и не спеша давивший окурок в пепельнице, заинтересованно поднял голову. Не возмущенно, а внимательно взглянув на перспективного кандидата в покойники. Колычев же не шелохнулся вовсе. Только положил авторучку поперёк лежащего на столе протокола и сцепил пальцы в замок.

– Чего? – поняв, что отвечать придётся мне, переспросил я Шабашова как можно равнодушнее. – Это ты меня что ли спрашиваешь?

– Мне всё равно, кого! Мало вам, что ли?! – голос у теряющего над собой контроль Шабашова сорвался вверх к фальцету. – Мало?! Я уже и так всё вам выложил! Всё, что вам надо было, я рассказал! А теперь вы ещё и это… Вы, что, вы всё, что у вас там набралось, вы на меня списать хотите? Вам меня обязательно под расстрел подвести надо?

Он дёрнулся на стуле, будто хотел встать, но резко передумал и только вцепился руками в свои колени. И тут я понял, что творится в голове, и в душе этого существа. В эти секунды из него пёрла не только злость. Злость у него и раньше проскакивала. И не тупое упрямство. Упрямства в нём как раз поубавилось. В бесцветных глазах сидящего передо мной зверя я увидел дикую до безумия панику. По всей видимости, посидев в камере, пока мы мотались по обыскам и за три с лишним часа придя в себя, он сообразил, что натворил глупостей. Что в результате моего жесткого наезда во время первого допроса он чрезмерно растерялся. И распустил свой язык больше, чем следовало. Для того, чтобы как-то торговаться за свою шкуру и особенно жопу. И теперь тот срыв и та минутная слабость вдруг начали вставать перед ним пониманием страшного. Почти уже возведённой и до ужаса жуткой стеной. У которой для него неминуемо закончится жизнь. Серая и безрадостная, но всё же жизнь…

– Ты чего, Витя, так разошелся? Чего ты так буксуешь? Успокойся! – негромко, но решительно пресёк я его стенания, не желая, чтобы Шабашов провалился в беспросветную и продолжительную истерику. – Никто тебе пока ничего не вешает. Это ты сам себе сейчас своим поведением на шею петлю наматываешь!

– Да пошёл ты… – тоскливо выдохнул он. Уже без прежней, внезапно вспыхнувшей злобы, а скорее, жалобно и обреченно. – Ты же меня тогда сломал, сука… Я потому и наговорил на себя лишнего… сдуру… А теперь вы все… – он мотнул головой на пакеты, разложенные на столе. – Теперь вы за это ухватились и дальше грузите! Теперь мне всё… теперь кранты мне!

Шабашов резко умолк. И с вновь появившейся в глазах ненавистью поочерёдно оглядел всех присутствующих в кабинете.

– Какие еще кранты, Виктор Фёдорович? Что «всё»?! – изобразив непонимание, спокойно спросил его Колычев. Вероятно, так же не желая преждевременного окончания непротокольного, но важного разговора.

Шабашов затравленно перевёл на него испуганные глаза. Он ещё пытался удержать в себе неконтролируемый словесный поток, но язык его уже начал жить своей жизнью. Отдельно от его воспалённого страхом рассудка.

– Сами знаете, чего «всё»! – почти взвизгнул злодей, уже окончательно идя в разнос. – Думаете, я такой дурак? Думаете, ничего не понимаю? За одного, это ещё… – он осёкся, сглотнул, и голос у него стал совсем сиплым. – А если больше… если вы ещё кого-то на меня навесите… – он опять запнулся. – Это ж тогда только… Расстрел тогда! Высшая мера!