Вадим Агарев – Совок-17 (страница 42)

Игумнова я сразу же, как только вошли в здание, отправил в наш кабинет. Под присмотр Гриненко. Антон хотел было возразить, но вовремя вспомнил, что в прокуратуре сегодня уже постоял коридорным украшением более часа. А вспомнив, испытывать судьбу вторично не стал. Избавившись от напарника, сам я пошёл к Тютюннику.

Мне повезло и начальник уголовного розыска оказался в своём кабинете. Постучав для порядка в дверь и услышав разрешающее «Да!», я вошел. На столе у майора лежала портянка графика дежурств оперов на следующий месяц, А в руках он держал листок ШТ. И стопка литерных дел, которые он, как мне думается собрал у себя для проверки, тоже лежала на его столе.

Тютюнник поднял на меня глаза.

– Здравствуй, Корнеев! Проходи, чего ты, как неродной? Присаживайся! – указал он мне рукой на ближайший к себе стул.

Голос у него был ровный и не шибко строгий. Это у Тютюнника почти всегда означало, что ругаться он начнёт не сразу.

Я сел.

Тютюнник несколько секунд рассматривал меня тяжёлым начальственным взглядом. Потом постучал пальцем по бумажке, на которой я разглядел какие-то незнакомые мне фамилии.

– Ты мне скажи, молодой гений розыска, это у нас теперь такая новая форма работы? Сначала районный опер с прокурорским следаком ставят на уши две соседние области, потом меня из городского «угла» начинают спрашивать, кто у нас тут такой самый умный и чрезмерно прыткий! Ты поясни мне, Корнеев, сделай такую милость, почему я узнаю о твоих подвигах последним? Или я уже в этом райотделе не розыском руковожу, а паспортным столом?

– Не последним узнаёте, товарищ майор. Просто не самым первым… – как смог, постарался я разбавить претензию начальства. И да, тут следует признать, что претензию начальник «угла» вывалил мне вполне обоснованную.

– Ты мне тут свою хитрожопую арифметику давай, не разведи! – поморщился оскорблённый неведением начальник. – Или ты на самом деле думаешь, что вот так запросто можешь майору Тютюннику мозги засрать?! Особенно когда мне то из города, то из самой области начинают задавать вопросы? И заметь, не по существу дела, а по поводу дела! Чувствуешь разницу?

Он откинулся на спинку стула.

Я не стал суетиться, юлить и строить из себя недоумка. Когда начальник подразделения разговаривает с тобой вот так, без топота и без привычного начальственного рыка, это почти всегда означает, что он по-настоящему недоволен. И сейчас хочет только одного – услышать, насколько глубоко ты успел влезть в задницу непроглистогоненного афроамериканца.

– Разницу чувствую, товарищ майор, – ответил я спокойно. – И именно потому к вам сейчас и зашёл. Пока пустые разговоры не превратились в тенденцию! В необратимые последствия, то есть…

– А не поздновато ли ты, Корнеев, спохватился? – не переставая разглядывать меня, Тютюнник взял со стола сигаретную пачку. – Мне сегодня с десяти утра из города начали звонить и очень вежливо спрашивать, что это у меня за ударник социалистического сыска такой завёлся. Который чужие области палкой в израненные бока тычет!

Он произнёс это ровно, почти лениво, но чувствовалось, что от этой нарочитой ленцы зреющая неприятность только прибавляет в весе. От своих доверенных корешей из отделения розыска я знал, что орать Геннадий Дмитриевич Тютюнник всегда умел и поныне умеет знатно. С душой и обильным использованием витиеватых, хоть, и непечатных оборотов. И еще мне было известно, что когда он начинал разговаривать тихо, и соблюдая приличия, это уже само по себе означает, что недоволен он самым серьёзным образом.

– Не тыкал я никого, товарищ майор! Наговаривают на меня! – обиженно возразил я. – Ни палкой, ни чем-то иным! Это Колычев после моей доверительной беседы с Шабашовым три самых обыкновенных запроса по соседним областям отправил и всё! По аналогичным преступлениям, совершенным в отношении несовершеннолетних. Чтобы проверить, соврал он мне или нет.

– А он, значит, тебе много чего наплёл? – слегка склонил набок голову Тютюнник. – Ты, оказывается, у нас великий мастер по ломке упырей?

– По нашим ничего он не наплёл! Всё, что он рассказал, всё в цвет попало! По убийству Баунова и по двум старым, которые еще с семьдесят пятого нераскрытыми «кренделями» зависли! Всё сошлось, товарищ майор! Со всеми частностями и мелкими деталями! По времени, по местам и по личностям потерпевших. Потому и сочли, что, и по соседним землям наш злодей также не врёт. Соответственно и запросы туда отправили! Колычев, то есть, отправил… – быстро поправился я.

– И?

Неприязненная угрюмость постепенно начала сходить с недовольного лица майора. Но её место тут же заняла нешуточная озабоченность.

– А вот дальше уже началось нехорошее. Вместо того чтобы спасибо сказать и за уже отловленного фигуранта обеими руками ухватиться, соседские товарищи вдруг занервничали. Слишком уж болезненно и, я бы даже сказал, как-то неестественно занервничали!

Тютюнник молча вытянул из пачки сигарету, но передумал и прикуривать её не стал. Повертел в пальцах и положил поверх пачки. То ли здоровьем своим внезапно озаботился, то ли мысли его перескочили в другую колею.

– Давай, короче! – буркнул он. – Не растекайся. Чего у вас из реального на руках?

– На руках у нас три местных трупа. Баунов и, как я уже сказал, два убийства трёхлетней давности. Ну и признание Шабашова по нескольким иногородним эпизодам. Но это уже не нашего региона земля. Три соседние области. И по времени сильно размазано, лет семь он по ним куролесил. Но, опять же, это с его слов! Редко куролесил, но метко. Но еще раз повторяю, пока это только его голословное признание. Документальных подтверждений у нас пока нет. Поэтому я и не хотел раньше времени перед вами хвалиться.

– Кому ты баки забиваешь, Корнеев?! Хвалиться он, видите ли, не хотел раньше времени! – передразнил меня Тютюнник. – Вы меня, начальника районного розыска, в этом раскладе за мебель придержать решили? – он усмехнулся не спуская с моего лица тяжелого взгляда. – Что ж, удобно устроились! А я потом объясняю старшим начальникам, почему это у меня в отделении опера начинают играть в самостоятельных сыщиков!

И тут был прав Тютюнник. И спорить с ним по этому поводу было бы не только глупо, но и вредно. Потому что начальство больше всего раздражает не проступок подчиненного, а его стремление отбрехаться и выкрутиться там, где вина его уже доказана. В этом случае начальство такое поведение расценивает как личное оскорбление. Справедливо полагая, что подчинённые его держат за недоумка.

– Виноват, товарищ майор! – сказал я. – Признаю свою ошибку! Надо было к вам прийти раньше. Но по сути мы тоже не гуляли впустую! Мы как раз пытались сделать так, чтобы потом вам не пришлось отбиваться от всех сразу и с пустыми руками. Ну и, чтобы свои холки от намыливания хлоркой уберечь.

– И как, получилось? Я сейчас не про ваши холки, я про фактуру? Как вы с вашим Колычевым собираетесь с соседями разруливать?

– Пока ещё полной ясности нет. Но шанс оставить дело в прежних мозолистых руках у нас есть!

Майор недоверчиво прищурился.

– Это какой же такой шанс?

– Если хотя бы по одному из иногородних эпизодов мы добудем хоть одну крепкую бумагу, подтверждающую признания Шабашова, дело оставят у Колычева! Это мне твёрдо и со всей ответственностью пообещали! – не отводя глаз, медленно и очень серьёзно произнёс я. – Сами же понимаете, пока жулик у нас и пока он даёт признательные показания, отдавать его никому нельзя!

Я отметил, что при этих словах Тютюнник уже не просто внимательно слушал. По его глазам я увидел, что он начал думать в нужном мне направлении. Как нормальный, то есть, готовый ввязаться в драку начальник розыска. А не как начальник, обиженный на самостийное поведение своего обнаглевшего подчинённого. Я это заметил сразу. У него даже лицо чуть изменилось. Оно не смягчилось, нет, оно стало собраннее и решительнее.

– То есть, ты хочешь сказать… – проговорил он медленно, – Что, если коллеги из числа соседей так рано задницами заёрзали, то там у них по шабашовским похождениям может оказаться нехорошее? Что-то похуже обычных висяков?

– Именно, товарищ майор! – кивнул я. – Намного хуже! Висяки, да, висяки штука неприятная, но не смертельная! Из-за них никто бы свой анус рвать не стал!

– Чего?! – недоумённо и, как я понял, ничуть не притворяясь, сдвинул брови майор. – Чего не стал бы рвать?

– Жопу! – коротко перевёл я начальству благородную латынь на сермяжный русский. – Анус, это обыкновенная жопа, товарищ майор! Только по-нашему, по-мордовски! – раздражать и без того уже уязвлённое сознание шефа своей просвещенностью я счел неуместным. При данных обстоятельствах.

– И ты полагаешь, что они теперь будут интенсивно спасать свои жопы? – поинтересовался милостиво удовлетворившийся моим объяснением Тютюнник.

– А чего им ещё спасать?! – пожал я плечами. – Не процент же раскрываемости за давно уже прошедший отчетный период?! Если бы там обычные «баранки» висели в их архивах, то они бы уже на всех парах сюда летели! С наручниками и с надеждой на халяву поднять раскрытие. И не по краже или «бакланке» какой-то, а по особо тяжкому преступлению! Уж точно, не устраивали бы шаманские танцы с бубнами и не пытались бы факультативно давить на бедолагу Колычева. И сидящий в нашем СИЗО и даже уже разговорённый нами Шабашов был бы им нужен до зарезу! Как горячая вода вшивому зеку в бане! А раз они пошли к нам окольными ходами, значит, не всё там у них чисто! Я, товарищ майор, полагаю, что кто-то из тамошних товарищей уже успел за шабашовские трупы красиво отчитаться!