Вадим Агарев – Совок-17 (страница 41)

Выкрикивая утверждения о своей необычайной понятливости, старший следак Колычев отчаянно искрил в мою сторону глазами. Так, будто бы это вовсе не я совсем недавно и в этом же самом кабинете предрекал ему теперь уже состоявшуюся реальность. Юноша, чьё сознание временами вспыхивало в моей голове, давно уже бил копытом и рвался в бой. Но старый и мудрый мент пока ещё держал его и вместе с ним себя, в узде. Чтобы двумя-тремя не совсем цензурными фразами не привести в чувство хозяина кабинета.

– Чего ты молчишь? – вроде бы даже обиделся изрядно выдохшийся через минуту следак. – Тебя, между прочим, Корнеев, это в первую очередь касается! Это же не я, это ты из Шабашова все его признания вытянул! По всем иногородним эпизодам, которыми он загрузился!

– Видит бог, я до последнего надеялся, что твои чертовы предсказания не сбудутся! Но не сбылись мои надежды… Потому что если бы у них по этим делам были просто старые «висяки», они бы не звонили сюда с таким интересом. Они бы вцепились в нашего Шабашова руками, зубами и чем угодно ещё. А раз пошла такая нервная пляска, значит, мы с тобой влезли не просто в чьё-то дерьмо, а в очень большое чьё-то дерьмо!

Вот тут прокурорский впервые за всё время посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни прежней его деловой сухости, ни извечного служебного «я старше, а значит прав». Там была только усталая отрешенность. И, что для него было совсем нехарактерно, почти открытая тоска.

– Я тебе честно скажу, Корнеев, – произнёс он тихо. – Если бы речь шла только обо мне, я бы, может, так не переживал. В одиночку я бы с трудом, но еще как-то отбился! Но ты же совсем молодой пацан. Игумнов тоже молодой и, кроме того, совсем еще дурак. Это значит, что сначала сломают вас, а потом уже и меня с вашей помощью! Так что готовьтесь, под пресс вы пойдёте первыми! Один – как наглый опер-карьерист, второй – как его недоумок-соучастник! Ну, а я – как прокурорский идиот, который польстился на лавры от громкого дела. Очень удобная компания, должен тебе сказать! Просто образцовая.

После этих слов он замолчал. Не театрально и даже не выжидательно. Просто потому, что всё главное им уже было сказано. И вот тут уже настала моя очередь лечить его прокурорскую хандру. Осторожно и почти гомеопатическими дозами. Без бодрого идиотизма про то, что «ничего, прорвёмся». Прорываются в таких пиковых случаях только трубы. Люди обычно или успевают, или не успевают. Отскочить от кипятка, говна или пара.

– Владимир Васильевич, – сказал я спокойно, – Всё не так плохо…

В ответ Колычев даже не усмехнулся. Только чуть приподнял бровь.

– Да? И в чём же ты видишь светлую сторону этой кромешной тьмы?

– В первую очередь в том, что вы профессионал и сложившуюся ситуацию поняли правильно. И поняли её раньше, чем нас начали по-настоящему плющить. Поверьте, это уже немало! Потому что самое опасное сейчас, это даже не сам факт того, что мы наступили в говно краснокнижного мамонта. Хуже всего было бы, если бы мы продолжали думать, что это просто всплеск начальственной дури. Но вы, к счастью, уже поняли, что это не она.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз внимательнее.

– И что? Мне от этого должно полегчать? Будь добр, Корнеев, изъясняйся конкретней!

– Хорошо! – не стал я перечить и умничать. – Не полегчать должно. Но стать яснее и от того немного позитивнее. Когда опасность ясна и понятна, с ней уже можно продуктивно работать! Гораздо хуже, когда тебя душат, а ты ещё сам себя убеждаешь, что это просто воротник жмёт.

Колычев криво дёрнул ртом. То ли хотел усмехнуться, то ли послать меня по неприличному адресу. Но сдержался и не сделал ни того, ни другого.

– Допустим, – глухо произнёс он. – Дальше-то что?

Вот с этого места уже можно было не бодрить его словесами.

– Дальше вот что, Владимир Васильевич, – сказал я спокойно. – Пока нас ещё не начали всерьёз ломать, у нас есть какое-то время. Не так чтобы его много, но оно есть. И, если не тратить его на уныние, а употребить по назначению, можно успеть. Не победить, это было бы уже слишком жирно, но хотя бы не дать сожрать себя с весёлым хрустом. Во имя спокойствия чьих-то жоп!

Он смотрел на меня исподлобья и без ярко-выраженного дружелюбия. Но по крайней мере, не перебивал. Уже хорошо. Значит, слушает не из прокурорской вежливости, а потому, что надеется услышать что-нибудь дельное.

– Вам сейчас главное не раскисать и не дёргаться. И мне тоже. И уж тем более не надо раньше времени пугать наших руководящих товарищей размахом открывшейся перед ними пропасти. Как только они поймут, что пахнет не обычным, а таки скандалом, не побоюсь этого слова, вселенского масштаба, всё изменится. Настолько, что нас с вами начнут спасать. Со всей присущей нашим ведомствам заботой и неизменным стремлением ничего лишнего не выпускать наружу.

– А конкретнее? – поднял бровь Колычев. – Чего ты, всё время словоблудничаешь, а, Корнеев? Говори яснее, ты сейчас не на комсомольском собрании!

– Хорошо, Владимир Васильевич, если конкретнее, тогда так! Нам нужна хотя бы одна крепкая бумага с чужой земли. С той, где наш Витя наследил. Не его каракули, не мои слова и не ваши подозрения, а нормальное документальное подтверждение. Как только такая бумага у нас появляется, всё, можете не сомневаться, московская заграница нам поможет! Я только что вернулся от знакомого москвича.

Колычев не шевельнулся. Только кончиками пальцев медленно постучал по лежащему перед ним делу.

И посмотрел на меня уже совсем по-другому. Без прежней тоски и даже без раздражения.

– Это кто такой? – недоверчиво изогнул он бровь. – Москвичей к нам об эту пору понаехало много! И далеко не у каждого из них есть такие полномочия, чтобы давать обещания подобного порядка! Тем более, какому-то оперу из района!

– Об этом пока не спрашивайте, Владимир Васильевич. – глядя напрямую в глаза советника, покачал я головой. – Имена сейчас вам только мешать будут. Чтобы как следует, на работе сосредоточиться…

– У тебя, Корнеев, есть очень скверная манера, – устало проговорил он. – Ты сначала человеку в голову такую мысль подбрасываешь, от которой уже не отмахнуться, а потом делаешь вид, будто о сущем пустяке обмолвился!

– Это не манера, Владимир Васильевич. Это мой крест. Вы не поверите, но я от этого и сам иногда мучаюсь! – словно ища сочувствия, тяжело вздохнул я.

– А я сейчас, между прочим, не шучу! – в очередной раз глаза следователя сердито сверкнули.

– А я разве улыбаюсь? – примирительно поднял я перед собой ладони. – Владимир Васильевич, я вам добрую весть принёс, а вы на меня ругаетесь! Не по-товарищески это! Ну неужели вы думаете, что, если бы мне разрешили, я бы вам фамилию и должность не назвал?

Колычев ещё несколько секунд продолжал сверлить меня пристальным прокурорским взглядом, потом понял, что это бесполезно и нехотя кивнул.

– Ладно. Считай, что на этот раз я тебя понял так, как тебе это надо. И в значительной части с тобою сказанным я согласен.

– Вот теперь вы мне уже гораздо больше нравитесь! – расслабившись, искренне похвалил я прокурорского бригадира за проявленный им конструктивизм в нашем общении. – А то сидели тут, как вдовец на сороковинах. Там в коридоре, между прочим, Игумнов с конфетами изнывает! Может, всё-таки чайку попьём?

– Ты, Корнеев, всё же не зарывайся! – советник юстиции сухо, но не зло осадил мой бестактный порыв. – Я и в дурном настроении, но всё ещё старший следователь! А ты пока что еще молодой и не по годам наглый опер! временно прикомандированный ко мне приказом!

Не вставая из-за стола, он сунул куда-то вбок руку и чем-то щелкнул. – Хрен с тобой, Корнеев, кипятка мне для тебя не жалко! Зови своего Игумнова!

Глава 20

Копычевв не обманул, кипятка он для нас с Игумновым, действительно, не пожалел. От пачки грузинского чая, протянутого ему Антоном вместе с конфетами, советник юстиции брезгливо отмахнулся. И без какого-либо стеснения достал откуда-то снизу из-под столешницы початую коробку со слоном. Эвон, как, индийский! Значит, неплохо у него с продснабжением поставлено… А с другой стороны, на то она и прокуратура! Да к тому же еще и городская! Нешто им по чину сушеный силос придорожного чапыжника, вовнутрь себя потреблять?! Мой глазастый и всё замечающий напарник, даром, что он институтский препод, а ни разу не дебил из штукатурного ПТУ. Увидев колычевские запасы элитной по советским меркам заварки, всё сразу понял. И обиженно поморщился. Но своей уязвлённости товарищу Колычеву выказывать не стал.

Пока пили чай, сколь-нибудь значимых тем мы не поднимали. Всё, что нужно для дела, уже было проговорено. Доверительно и обстоятельно. Досёрбав свою дозу крепкого «купца» и поблагодарив советника за хлеб-соль, я поднялся со стула. Антон, с сожалением посмотрев на пузатый керамический чайник с настоящей индийской заваркой, изведённой нами лишь наполовину, последовал моему примеру. В том смысле, что тоже встал и от себя исторического «спасиба» так же не пожалел. На моё вежливое предложение сходить и помыть чашки, Колычев отмахнулся. А Игумнов с облегчением выдохнул. Поняв, видимо, кому по сроку службы будет поручено мыть эти чертовы чашки.

До Октябрьского РОВД мы добрались как раз к тому часу, когда личный состав посматривал уже на часы и готовился переместиться в столовую. Тем более, что служили в этом богоугодном заведении сплошь реалисты. Отлично понимающие, что регулярный и своевременный обед, как и коммунизм, им гарантирован в лишь в теории. Что в любой момент начальство может вместо приёма пищи, обеспечить выездом на какое-нибудь происшествие в отдалённой точке района. Или еще каким-нибудь изощрённым способом лишить харчевания.