Вадим Агарев – Совок-17 (страница 16)

– Это кто? – с неменьшей яростью голодной пираньи выхватила она из зуевских пальцев биоматериал гражданки Черненко. – Говори! Признавайся, это ведь не Наташка?!

– Лиза, ну ты-то хотя бы не мельтеши! – досадливо воскликнула Пана.

– А чего тут мельтешить-то?! – праведно-возмущенная урюпчанка видимо решила забить на все приличия. В том числе и на семейные устои. И в своём благородном стремлении добиваясь всей правды, задумала переть до конца. – Тут и так всё видно! Пана Борисовна, вы, что сами не видите?! Этот гад совсем от наших рук отбился!

Я понял, что несмотря на некоторые позитивные подвижки, сегодняшний день не совсем мой. Поэтому молча разулся, повесил пиджак на вешалку и только после этого сказал:

– Как комсомольцу, а, тем более, офицеру советской милиции, выслушивать эти ваши инсинуации мне обидно и унизительно! И вообще, дело это ваше, бабье! Интересно вам, чьи это волосья? Ну, вот сами и разбирайтесь! А я спать пошел!

Развернувшись, я шагнул из коридора в комнату. И, отсекая от себя мешающих мне жить склочниц, решительно затворил за собой дверь. Машинально подумав, что душ я очень удачно и совсем недавно принял у Аллы. Быстро застелив диван, я укрылся с головой и с чистой совестью провалился в сон.

Глава 9

С утра я успел только умыться, побриться и, не заходя на кухню, выбраться из квартиры. После вчерашнего ночного семейного концерта это было самым разумным решением. Ни Лиза, ни Пана, ни тем более их вечерняя союзница Зуева не нуждались в моих утренних объяснениях. А я, в свою очередь, совершенно не нуждался в разборе своего морального облика. И, тем более, натощак.

По дороге я завёз Алле в ПАТП её архивные сокровища. Она уже сидела в диспетчерской. Бодрая, собранная и, как мне показалось, довольная жизнью. Совершенно не похожая на женщину, с участием которой я всего несколько часов назад добросовестно исполнял свой мужской и, если смотреть шире, межведомственный долг.

– Привёз? – с улыбкой спросила она, едва я поставил две стопки бумажного хлама на пол у её стола.

– Как обещал. Сейчас еще выемку путёвки за семнадцатое июня оформлю и порядок! – я тоже улыбнулся в ответ.

– Да бог с ней, с этой путёвкой! – отмахнулась легкомысленная диспетчерская барышня, – Кому это нужно? Главное, что я эти кучи у всех на глазах назад верну! – она с тоской окинула взглядом доставленную мной рухлядь.

– Прокурору это нужно. И суду, если Шабашов упрётся, что его в этот день на автовокзале не было. И, если с другой доказухой сложности будут. Кстати, у тебя копирка свежая найдётся?

Я вытащил из папки уже отобранные архивные бумажки и сел за стол, чтобы по-быстрому слепить протокол выемки. Как положено, в двух экземплярах.

– Для того и оформить всё надо надлежащим образом! Так что, душа моя Алла, ты позови-ка сюда кого-нибудь на пару минут? Двоих.

Роль понятых с превеликим удовольствием исполнили две дамы из соседней бухгалтерии. С профессионально толстыми жопами и любопытными глазами.

Когда я вошёл к Колычеву, у него в кабинете уже был Игумнов. Стоял у стола с тонкой пачкой исписанных листочков в руках. И с тем выражением лица, которое появляется у людей, когда реальность с утра оказалась неприятнее, чем предполагалось. Сам Колычев сидел за столом, не то, чтобы злой, но хмурый. Как человек, которого с раннего утра вынудили заниматься не той дрянью, с которой он уже смирился.

– А, вот и второй наш ударник коммунистического труда! – не слишком приветливо кивнул он мне. – Садись, Корнеев! У нас тут новости. Нехорошие.

Я сел у стеночки и посмотрел на Игумнова. Тот ответил мне коротким, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

– Час назад позвонил Тютюнник, – вместо Антона взялся за пояснения Колычев. – После того, как утром просмотрел сводку по району за прошедшие сутки. Вчерашним вечером ваша дежурная часть заштамповала телефонограмму из больницы. Сообщение о попытке суицида. Мать Шабашова. Таисья Ивановна Шабашова. Там у вас за дежурные сутки и материал уже собрали. И даже постановление об отказе к пересменке уже вынесли! Так-то всё правильно, но Тютюнник счел необходимым мне позвонить и уведомить. Всё-таки мать нашего основного подозреваемого, как-никак!

Я ничего не сказал. Просто слушал.

– Тебя-то не было по неясной причине, вот я и отправил Игумнова к вам в райотдел. Чтобы он с проверочным материалом ознакомился, а потом доложил, – продолжил Колычев. – Потом только до меня дошло, что он первую неделю работает и ни хрена там ничего не поймёт! Он недавно назад вернулся. Ну, что, Антон, давай, докладывай, чего ты в своём Октябрьском выяснил? – оборотился следак к Игумнову.

– Я там из объяснений и из самого постановления об отказе кое-что выписал! – совсем неожиданно, то есть, не по сроку службы оказавшийся разумным Игумнов, раскрыл свою папку. – Там действительно, никакого криминала не выявлено. Сама она в петлю залезла.

Он поднял глаза на нас с Колычевым и, не увидев ничего препятствующего, уже более уверенно продолжил докладывать.

– Короче, вчера около одиннадцати вечера, – начал он, заглядывая в бумажки. – По месту жительства, в бараке. Соседка, которая живёт напротив шабашовской конуры, обратила внимание, что дверь в комнату Шабашовой приоткрыта. Из любопытства заглянула, а там Таисья Ивановна уже в петле хрипит и ногами дёргает! Ну и, само собой, соседка подняла крик. Мужики, они там неподалёку в коридоре курили, в комнату заскочили, бабку подхватили, а верёвку срезали. Вызвали «скорую». В общем, жива оказалась гражданка Шабашова, вовремя её заметили. Увезли в третью городскую. Участковый в адрес уже выезжал и соседей отработал, объяснения взял. Говорят, с вечера в бараке из-за неё уже шепотня пошла. Соседки по углам начали болтать, что, мол, мать изувера, что теперь с ней рядом жить страшно. Что за детьми теперь следить в четыре глаза надо. Но доведения до самоубийства там всё равно не докажешь и не натянешь. Так Тютюнник сказал. Поэтому отказной материал!

Я выслушал и только тогда спросил:

– Состояние гражданки Шабашовой?

– Вроде бы нормально всё. Относительно, конечно. Живая и в сознании. Само собой, след от петли на шее, высокое давление, плюс нервный срыв. Пока что её в стационаре оставили. Со слов выезжавшего в больницу участкового, дня два её там точно продержат. На всякий случай…

Колычев нервно постучал пальцами по столу.

– Вот так, товарищи опера! – беспомощно развёл он руки в стороны. – Оно, как бы и повезло старухе, что соседи любопытными оказались, и в комнату её вовремя заглянули, но… В этот раз, слава богу, вытащили, но легче-то ей уже не будет. А, главное, совсем не факт, что в следующий раз углядят!

– Да не такая уж она и старуха! – снова заглянул в свои выписки Антон, – Ей еще и пятидесяти шести нет! Хотя согласен, по её виду этого не скажешь…

– Нет, дорогие товарищи, нам с вами самоубийство этой, как ты говоришь, еще нестарой бабки ни к чему! – вопросительно посмотрел я на старшего следователя. – Владимир Васильевич, если я вам не шибко здесь и прямо сейчас нужен, может, вы отпустите меня часа на два-три, а?

– Куда это ты собрался? – свою утреннюю суровость советник юстиции, видимо, решил излить на меня. – Ты и без того на час позже заявился!

– Так я не где-то там без дела праздно шатался! – изобразил я на лице обиду, – Я, между прочим, по пути сюда в автотранспортное предприятие заехал! И в порядке личной инициативы вашу следственную работу там выполнил! – протянул я товарищу Колычеву первую копию протокола и изъятый в ПАТП документ. – Похоже, что основания для подозрений Шабашова в аналогичных убийствах семьдесят пятого года всё же есть!

Колычев взял у меня протокол, быстро пробежал его глазами и молча придвинул к себе путёвку. Потом так же быстро просмотрел и её. На лице у него ничего не изменилось, но взгляд стал собраннее. Значит, бумажка легла к месту.

– Ладно, – сказал он, возвращая мне экземпляр протокола. – Это уже не пальцем в небо. Если начнёт потом вертеться насчёт маршрута и времени, это пригодится. Только не воображай себе лишнего, Корнеев. Одна путёвка ещё не икона с чудесами.

– Я и не воображаю, Владимир Васильевич. Я радуюсь малому. Это есть самая полезная привычка советского опера.

– Для советского опера гораздо полезнее другая привычка, – сухо заметил Колычев. – Не опаздывать на час в прокуратуру. Но сейчас не об этом.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел сначала на меня, потом на Игумнова и побарабанил пальцами по столу.

– Значит так. С бабкой вопрос решать надо. Если она там во второй раз полезет в петлю, мне это здесь совсем ни к чему. И вам, кстати, тоже.

– Потому и прошу два-три часа, – сказал я. – Есть у меня возможность её оттуда вытащить.

– Куда вытащить? – сразу спросил Колычев.

– В общежитие. В нормальную комнату. И, если получится, к какой-нибудь не шибко пыльной работе пристроить. Чтобы не лежала одна и не смотрела целыми днями в потолок. В поисках крюка.

Игумнов посмотрел на меня внимательнее, но опять промолчал. Умнеет историк КПСС. Соображает, что не всякий вопрос надо задавать сразу, как только он возник в голове.

Колычев тоже не стал лезть глубже, чем ему было нужно.

– Возможность – это пока не результат, – отрезал он. – Но ход мысли, Корнеев, у тебя правильный. Давай так. Игумнов остаётся здесь. Ты едешь, договариваешься. Потом сразу в больницу. Сам с ней разговариваешь, без художественной самодеятельности и обещаний рая земного. Затем назад сюда. Поедем в СИЗО. Попробуем качнуть Шабашова этой невесёлой новостью. Понял?