В. Сударенков – Онтопраксика. Нагуализм и будущее философии. Книга I (страница 7)

Психологическая цена: когнитивное отчуждение и экзистенциальный голод

Психологические последствия этого пути глубоки и трагичны. Западный человек, наследник этой традиции, страдает от тотального когнитивного отчуждения. Он ощущает себя одиноким сознанием, запертым в черепной коробке, взирающим на внешний мир через ненадежные оконца чувств и искажающие призмы концепций. Его «я» либо является сомнительной субстанцией (Декарт), либо вовсе рассыпается в пучок восприятий (Юм) или эффект дискурса (Фуко).

Это порождает фундаментальный экзистенциальный голод – тоску по чему-то подлинному, по непосредственному переживанию, по реальности, которая была бы дана нам не через посредника, а напрямую. Этот голод проявляется в самых разных формах: от ностальгии по «настоящему» в искусстве и культуре до всплеска интереса к восточным мистическим практикам, психотерапии, ориентированной на телесность, и энактивным подходам в когнитивной науке, которые пытаются вернуть сознание в мир как активного участника.

Мы устали от интерпретаций. Мы исчерпали потенциал «думания о мире». Лабиринт зеркал, в котором мы блуждаем, красив, но он безысходен. Он не дает нам ни пищи, ни опоры, ни выхода.

Мост к спасению: возврат к опыту на новом уровне

Именно здесь, в этой точке предельного отчаяния, и возникает возможность для подлинного прорыва. Диагноз, который мы поставили, – это не приговор, а отправная точка. Он показывает, что дальнейшее движение по пути усложнения интерпретаций бессмысленно. Нужен не новый виток в спирали, а радикальный прыжок за ее пределы.

Но этот прыжок – не возврат к наивности досократиков. Мы не можем просто стереть две с половиной тысячи лет истории мысли и снова стать детьми, глядящими на мир с изумлением. Наш разум слишком испорчен рефлексией, слишком опутан сетями Тоналя. Нам нужен метод, способ, праксис.

Нам нужен осознанный, дисциплинированный и методологический возврат к допонятийному опыту. Нам нужно научиться не думать о мире, а чувствовать его. Не интерпретировать его, а вступать с ним в прямой, не опосредованный словами и концепциями диалог. Нам нужно найти способ «остановить» наш внутренний диалог – этот непрерывный поток вербализации и категоризации, который и является главным стражем Тоналя, удерживающим нашу точку сборки в жесткой фиксации.

Именно здесь философский проект с необходимостью должен превратиться в проект психологический и духовный. Речь идет не об изучении новых теорий, а о трансформации самого инструмента познания – нашего собственного восприятия. Нам предстоит проделать работу, обратную той, что проделала западная философия: не строить новые стены между собой и миром, а последовательно разбирать старые, кирпич за кирпичом.

Приглашение к путешествию

Таким образом, эта глава заканчивается не выводом, а приглашением. Мы детально картографировали тупик. Мы поняли его природу, его историю и его психологическую цену. Теперь эта карта тупика становится нашей главной путеводной картой. Она показывает, куда не стоит идти. А куда стоит?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам предстоит в последующих главах детально исследовать конкретные проявления этого тупика: картезианскую рану, породившую неразрешимую проблему сознания (Глава 2), и лингвистическую тюрьму, в которую нас заключил постмодерн (Глава 3). Только поняв анатомию наших цепей, мы сможем найти ключ к их отпиранию.

Но уже сейчас ясно: спасение лежит не в области мышления, а в области бытия. Не в том, чтобы найти окончательную интерпретацию, а в том, чтобы обрести способность на время отключить интерпретацию вообще и прикоснуться к миру таким, каков он есть до всякого описания. Это и есть тот самый прорыв к Нагвалю, тот самый выход из платоновской пещеры, который ведет не к другому, более абстрактному Тоналю (миру Идей), а к ослепительному, невыразимому сиянию самой реальности.

Наше путешествие только начинается. И его первый, самый трудный шаг – это признать, что мы заблудились, и перестать делать вид, что блуждание по знакомым коридорам лабиринта когда-нибудь выведет нас на свободу.

Глава 2. Картезианская рана: Призрак в машине

1. Вступление: момент радикального сомнения

Представьте себе холод. Не просто физический холод, а тот, что проникает в самые основы мысли, тот, что заставляет ум сжиматься в поисках хоть какого-то тепла, хоть какой-то незыблемой точки опоры. Зима 1619 года. Молодой Рене Декарт, солдат и философ, заперся в своей «печке» – на самом деле, вероятно, хорошо протопленной комнате, но в историю сознания он вошел именно как отшельник у очага. Внешний мир – с его войнами, религиозными распрями, шаткостью всякого авторитета – был отринут. Оставалось только сомнение. Тотальное, методическое, беспощадное.

Это был акт невероятного интеллектуального мужества, роднящий философа с мифическим героем, добровольно спускающимся в царство мертвых. Декарт решился отбросить всё: показания чувств (они обманчивы), логические построения (можно ошибиться даже в простейшем сложении), даже уверенность в существовании собственного тела и внешнего мира (все это могло быть хитрой иллюзией, навязанной ему неким «злым гением»). Он подвергал сомнению саму ткань реальности, нитку за ниткой распуская полотно привычного мира, в котором мы живем, не задумываясь. Что останется, когда не останется ничего?

И вот, в этой ледяной пустоте, рождается формула, которая на столетия определит судьбу западной мысли: Cogito, ergo sum. «Мыслю, следовательно, существую». Кажется, это триумф. Фундамент найден! Наконец-то обнаружена та скала, на которой можно воздвигнуть новое, несокрушимое здание знания. Сам акт сомнения доказал существование того, кто сомневается. Сознание, мыслящая субстанция, оказалось первичной и несомненной данностью.

Но давайте остановимся и посмотрим на этот момент не как на триумф, а как на трагедию. Или, если угодно, на хирургическую операцию, проведенную без анестезии, после которой пациент навсегда утратил целостность. Потому что этот акт освобождения был одновременно актом изгнания. Чтобы доказать существование мысли, Декарту пришлось объявить всё остальное – протяженные объекты, тела, физический мир – вторичным, производным, а в рамках его методического сомнения – и вовсе потенциально несуществующим. Cogito стало не просто фундаментом; оно стало крепостью, башней из слоновой кости, из узкого окна которой мыслящее «я» с тревогой взирало на внешний мир, утративший статус несомненной реальности.

Что же произошло на самом деле в той печи? Произошел Великий Раскол. Мир, который для досократиков был единым, живым Космосом, для средневекового человека – Божьим творением, пронизанным смыслом, – был рассечен надвое. По одну сторону баррикады оказалось res cogitans – мыслящая субстанция: непротяженная, нематериальная, сущностью которой является сознание. По другую – res extensa – протяженная субстанция: мир тел, подчиняющийся механическим законам, мир-машина.

И здесь рождается центральный, роковой для всей новоевропейской философии вопрос: а каков же статус моего тела в этой схеме? Оно – часть этой машины. Но «я», мое сознание, мой «призрак» – очевидно, пребывает где-то внутри него. Так родилась одна из самых мощных и разрушительных метафор в истории идей: «призрак в машине». Сознание стало призрачным, эфемерным пилотом, заброшенным в сложный, но бездушный механизм собственного тела. И немедленно встал вопрос, не дающий покоя философам, нейробиологам и просто мыслящим людям по сей день: как же, черт возьми, этот нематериальный «призрак» управляет материальной «машиной»?

Как воля – эта неуловимая субстанция мысли – заставляет нейроны возбуждаться, а мышцы – сокращаться? Как моё «хочу поднять руку» превращается в физическое движение? Декарт, будучи гением, видел проблему и предложил решение – шишковидную железу (epiphysis), единственный непарный орган мозга, который, по его мнению, и был тем самым местом, где душа взаимодействует с телом. Это была блестящая, но отчаянная и, увы, наивная попытка. Посмеявшись над «шишковидной железой», последующие поколения философов так и не смогли предложить ничего принципиально более убедительного. Мы до сих пор бьемся над этой проблемой, просто называем её теперь «психофизической проблемой» или «трудной проблемой сознания».

Ирония судьбы заключается в том, что Декарт, искавший абсолютную достоверность, создал самую устойчивую в истории философии ловушку недостоверности. Он ранил самосознание Запада. «Картезианская рана» – это не просто академический термин; это ощущение фундаментального разрыва, которое каждый из нас носит в себе, даже не отдавая себе в этом отчета. Мы все – наследники Декарта. Мы интуитивно чувствуем себя «чем-то внутри» тела, неким наблюдателем, запертым в черепной коробке и смотрящим на мир через его «окна» – органы чувств. Мы верим, что наш мозг создает некую «модель» внешнего мира, и мы имеем дело не с миром как таковым, а с этой репрезентацией. Весь наш опыт опосредован, отфильтрован, и мы обречены на познавательное одиночество.

Этот внутренний раскол пронизывает всю нашу цивилизацию. Он – причина многовекового спора между материалистами и идеалистами, между физикалистами и дуалистами. Он породил «трудную проблему сознания» Дэвида Чалмерса: мы более-менее понимаем, как мозг обрабатывает информацию (легкие проблемы), но понятия не имеем, почему эти электрохимические процессы сопровождаются субъективным переживанием, тем, что философы называют «квалиа» – боль от укола, краснота красного, вкус шоколада. Материя молчалива. Как и почему она вдруг «заговорила» в форме моего внутреннего мира? Это прямое следствие картезианского раскола.