В. Сударенков – Онтопраксика. Нагуализм и будущее философии. Книга I (страница 9)

* «Мой мозг вырабатывает мысли». Здесь мы видим редукционистский ход: мы пытаемся свести res cogitans к сложной функции res extensa (мозга), но при этом сам акт этого «сведения» совершается нашим сознанием, что создает порочный круг.

В кабинете психолога эта расколотость проявляется во всей полноте. Клиент с психосоматическим расстройством – это живое воплощение картезианской проблемы. Его «призрак» (подавленная тревога, невысказанный гнев) самым прямым и мучительным образом воздействует на его «машину» (вызывая язву, экзему, боли в спине). И классический терапевтический подход часто лишь усугубляет раскол: «Это все у тебя в голове» (т.е., это проблема res cogitans, возьми себя в руки) или «Прими таблетку» (т.е., это проблема res extensa, почини биохимию машины). И то, и другое оставляет нетронутой саму пропасть между ними.

Телесно-ориентированная психология, например, школа Вильгельма Райха и Александра Лоуэна, возникла именно как бунт против этого раскола. Ее базовый постулат: тело – это не оболочка для психики, а сама психика, выраженная во плоти. Мышечный зажим («броня») – это и есть телесная форма существования невротического конфликта. Но и эти подходы, борясь с дуализмом на практике, часто не находили адекватного философского языка для его преодоления.

Взгляд из нагуализма: сборка дуализма

И здесь мы подходим к краеугольному камню нашей критики. С точки зрения нагуализма, картезианский дуализм – это не описание реальности, а одна из самых мощных и устойчивых сборок тоналя.

Давайте вспомним: тональ – это островок описания, упорядоченный мир, который мы знаем. Он создается и поддерживается через акты восприятия и интерпретации. Декарт, сам того не ведая, не открыл истину, а совершил титанический акт сборки – он зафиксировал точку сборки западного человечества в позиции, где дихотомия «внутреннее/внешнее», «сознание/материя» воспринимается как незыблемый, онтологический фундамент.

Понятия res cogitans и res extensa – это не сущности, а описания мира, возведенные в абсолют. Они – продукт определенного способа смотреть, определенной конфигурации внимания. Проблема взаимодействия – это не проблема мира, а проблема этой конкретной сборки. Она неразрешима внутри ее логики, подобно тому как невозможно нарисовать трехмерный объект на плоском листе бумаги, не исказив его.

Что предлагает нагуализм? Выход за пределы самой дихотомии. Прямое восприятие мира как энергии («видение») не знает разделения на мыслящую и протяженную субстанцию. В акте видения наблюдатель и наблюдаемое представляют собой единое энергетическое поле. Воля (intent) – это не психический акт нематериального «призрака», а направленность и сила всего энергетического существа в целом. Тело при таком взгляде – не машина, а сгусток воспринимающей энергии, одна из форм проявления осознания.

Таким образом, анатомия картезианского раскола приводит нас к неутешительному выводу: мы потратили четыреста лет, пытаясь склеить два осколка разбитого зеркала, принимая отражение в каждом из них за самостоятельную реальность. Мы пытались найти мост между «призраком» и «машиной», не отдавая себе отчета в том, что и то, и другое – лишь концепции, порожденные одним и тем же способом восприятия.

3. Рождение «трудной проблемы»: провалы классических решений

Картезианская рана была нанесена, анатомия раскола препарирована. Но живой организм мысли не может долго существовать с зияющей пустотой в своем центре. Последующие поколения философов бросились на приступ этой пропасти между «призраком» и «машиной», пытаясь навести мосты, которые оказались либо слишком шаткими, либо ведущими в тупик. История этих попыток – это история отчаяния и изобретательности, которая в конце XX века кристаллизовалась в элегантной и разрушительной формуле Дэвида Чалмерса: «трудная проблема сознания». Но чтобы понять, почему она такая «трудная», нам нужно проследить за тем, как классические решения лишь углубляли пропасть, которую пытались преодолеть.

Первый мост в никуда: идеализм или солипсизм как побег от материи

Если мост между двумя субстанциями построить невозможно, то почему бы не объявить, что одной из них вовсе не существует? Первый великий побег из картезианской тюрьмы предпринял Джордж Беркли с его радикальным идеализмом: Esse est percipi – «Существовать – значит быть воспринимаемым».

Беркли атаковал самую основу res extensa. Что такое материя, эта протяженная субстанция? Мы знаем о ней лишь через наши восприятия: цвет, запах, текстуру, звук. Но эти восприятия суть идеи, существующие в нашем уме (res cogitans). А что остается от материи, если мы мысленно уберем все ее воспринимаемые качества? Ничего. Абстракция, призрак, пустое слово. Следовательно, делает вывод Беркли, не существует никакой независимой материальной субстанции. Существуют только умы (конечные res cogitans) и их восприятия. А чтобы мир не рассыпался в момент, когда никто на него не смотрит, Беркли вводит вечного Наблюдателя – Бога, чье восприятие удерживает всю вселенную в непрерывном существовании.

Кажется, проблема решена! Дуализм преодолен в пользу res cogitans. Мир – это гигантский поток восприятий в универсальном Уме. Но цена этого решения оказалась непомерной. Беркли, сам того не желая, возвел стены картезианской тюрьмы до небес. Если мир – это лишь мои восприятия (или восприятия Бога), то где гарантия, что другие люди обладают собственным сознанием? Они – всего лишь сложные комплексы моих ощущений. Это путь к солипсизму, философскому одиночеству вселенского масштаба. Более того, такой подход полностью обесценивает науку, изучающую законы этой иллюзорной «материи». Идеализм Беркли – это блестящий побег из камеры, который привел не на свободу, а в бесконечный зал зеркал, где отражаешься только ты сам.

Второй мост: материализм или как убить призрака

Противоположная стратегия казалась более соответствующей духу зарождающейся науки: не уничтожать материю, а уничтожить «призрака». Если res extensa – это все, что есть, то сознание должно быть чем-то производным от нее. Так родился материализм в его различных формах.

Французский врач и философ Жюльен Офре де Ламетри в трактате «Человек-машина» провозгласил: не существует никакой мыслящей субстанции. Человек – это сложно устроенные часы; душа есть не что иное, как пустое слово, за которым скрывается работа мозга. Сознание – это эпифеномен, побочный продукт материальных процессов, подобный пару, поднимающемуся от котла, который не влияет на кипение воды внутри него.

Казалось бы, вот он, путь к объективной науке! Мы отказываемся от загадочной души и изучаем мозг – материальный орган. Но материализм наталкивается на свой собственный, не менее ужасный тупик – проблему квалиа (от лат. qualia – качества, свойства). Квалиа – это субъективные, качественные переживания любого опыта. Боль от укола булавки – это не просто сигнал C-волокон; это особое, невыразимое, внутреннее ощущение. «Красное» красного заката – это не просто электромагнитная волна длиной 620—740 нанометров; это конкретное, живое переживание.

Материализм может блестяще описать корреляты сознания – какие процессы в мозге сопровождают переживание красного. Но он принципиально неспособен объяснить, почему эти процессы должны ощущаться. Почему они не могут протекать «в темноте», как это происходит, предположительно, у компьютера или у камня? Парадокс в том, что любая материалистическая теория, сколь бы сложной она ни была, сама является продуктом сознания того, кто ее создает. Мы пытаемся объяснить сознание извне, но само «вне» существует лишь внутри него. Материализм, пытаясь изгнать «призрака», в итоге пришел к отрицанию самого очевидного и непосредственного из всего, что нам дано – нашего внутреннего мира.

Третий мост: параллелизм или божественный обман

Готфрид Вильгельм Лейбниц, видевший недостатки как дуализма, так и нарождающегося материализма, предложил изящное, но отчаянное решение – психофизический параллелизм. Он соглашался с Декартом, что душа и тело – две различные субстанции. Но, в отличие от Декарта, он отрицал возможность какого-либо реального взаимодействия между ними.

Вместо этого Лейбниц представил себе две идеально синхронизированные пары часов. Одни показывают время души (ее мысли, желания), другие – время тела (его движения, физиологические процессы). Они идут в полной гармонии, но не потому, что влияют друг на друга, а потому, что были так заведены Часовщиком – Богом – при сотворении мира. Когда в душе возникает желание поднять руку, тело поднимает ее не потому, что на него повлияла душа, а потому, что такова была предустановленная гармония, божественная синхронизация с самого начала.

Это решение остроумно обходит проблему взаимодействия, но его метафизическая цена чудовищна. Оно требует веры в то, что Бог заранее просчитал и синхронизировал каждую мысль с каждым движением частицы во вселенной. Это философский деизм, доведенный до абсурда. Мир превращается в гигантский, лишенный свободы балет, где душа и тело лишь исполняют раз и навсегда заданную партию, не подозревая о существовании друг друга. Параллелизм спасает философскую последовательность, но убивает саму жизнь мира, превращая ее в иллюзию.