В. Сударенков – Онтопраксика. Нагуализм и будущее философии. Книга I (страница 5)

Британские эмпирики – Локк, Беркли, Юм – пытались исправить рационалистический перекос Декарта, настаивая на том, что всё знание происходит из опыта. Но их путь, по иронии судьбы, лишь углубил пропасть.

* Джон Локк начинает с похвального намерения исследовать «простые идеи», которые поступают к нам от ощущений. Но он сразу же вводит различение между первичными и вторичными качествами. Первичные (протяженность, форма, движение) якобы реально существуют в самих объектах. Вторичные (цвет, звук, вкус) – всего лишь порождения нашего сознания, не имеющие аналогов во внешнем мире. Таким образом, даже на уровне восприятия мир дробится на «объективное» (вычисляемое, математизируемое) и «субъективное» (иллюзорное, не заслуживающее доверия). Мы отгораживаемся от богатства непосредственного переживания – синевы неба, сладости фрукта, – объявляя его «всего лишь» субъективной иллюзией. Опыт свелся к обработке данных.

* Джордж Беркли, видя логические трудности локковской модели, делает радикальный шаг: он объявляет, что и первичные качества существуют лишь в восприятии. Его «esse est percipi» («существовать – значит быть воспринимаемым») – это апогей имманентизации. Но какой ценой? Внешний мир, Нагваль, полностью растворяется в восприятии. Реальность становится совокупностью идей в уме (сперва человеческом, а для сохранения мира – в божественном). Беркли, пытаясь спасти опыт от скептицизма, уничтожил его объект. Это триумф Тоналя, достигшего своей предельной формы: всё есть мысль, идея, восприятие. Нагваль был объявлен несуществующим.

* Дэвид Юм, доведя логику эмпиризма до пределов, показал ее катастрофические последствия. Если всё знание происходит из ощущений, то откуда мы знаем о существовании причинно-следственных связей? Юм демонстрирует, что мы не видим причинность; мы видим лишь постоянное соседство событий, а нашу веру в их связь порождает привычка. Более того, тщательно исследуя свое «я», Юм не находит ничего, кроме пучка (bundle) различных восприятий, сменяющих друг друга с невероятной скоростью. Декартовский мыслящий субъект, res cogitans, рассыпается в прах. Остается лишь поток несвязанных впечатлений.

Психология репрезентационизма: мозг как камера-обскура

Метафорой познания для Нового времени становится камера-обскура. Сознание – это темная комната, в которую из внешнего мира через отверстия чувств проникают световые лучи-ощущения, отбрасывая на стену проекции-идеи. Задача разума – правильно упорядочить эти проекции.

Современная когнитивная наука унаследовала эту базовую метафору, заменив камеру-обскуру на компьютер. Мозг – это hardware, сознание – software, а восприятие – это процесс получения, обработки и хранения данных о внешнем мире. Проблема репрезентации остается центральной: как нейронные импульсы (биты информации) рождают субъективный опыт красного цвета или вкуса шоколада? Это знаменитая «трудная проблема сознания».

Нейропсихологически это соответствует модели мозга как изолированной системы, обрабатывающей сенсорные сигналы. Префронтальная кора, как центральный процессор, строит модели внешнего мира на основе искаженных и неполных данных. Но эта модель полностью игнорирует энактивный подход, согласно которому сознание не находится в голове, а является процессом динамического взаимодействия всего организма со средой. Мы не пассивные приемники данных, мы активные участники, своим действием порождающие мир.

Эпистемологическая травма и поиск утраченной непосредственности

Мнимый возврат к опыту в Новое время нанес глубокую эпистемологическую травму западному человеку. Мы были приговорены к вечному сомнению: соответствует ли наша внутренняя картина мира внешней реальности? Существует ли она вообще? Не являемся ли мы, как в кошмаре Беркли, снами некоего Бога? Или, как у Юма, просто связками восприятий, лишенными субстанциального «я»?

Это породило то, что можно назвать когнитивным отчуждением. Мир стал холодным, лишенным качеств, механическим. Цвета, звуки, запахи были объявлены «вторичными», иллюзорными. Подлинной реальностью объявлялась бесцветная, беззвучная, описываемая математическими уравнениями материя. Нагваль был не просто отдален, он был дискредитирован, объявлен низшей, обманчивой реальностью.

Парадокс заключается в том, что наука, рожденная из этого порыва к объективности, достигла невероятных успехов, именно потому, что она отказалась от богатства непосредственного опыта в пользу скудного, но поддающегося измерению мира первичных качеств. Но цена этого успеха – это «выветривание мира», как назовет это позднее Эдмунд Гуссерль. Мир потерял свои краски, запахи, свою жизненную полноту, превратившись в гигантскую механическую систему.

В паутине репрезентации

Таким образом, проект Нового времени, начавшийся с громких заявлений о возврате к опыту, завершился его окончательным заточением. Опыт был низведен до набора ощущений, сознание – до призрака в машине или пучка восприятий, а мир – до непознаваемой вещи-в-себе, вызывающей в нас те или иные представления.

Разрыв между человеком и миром был не преодолен, а, напротив, возведен в ранг фундаментального принципа. Мы оказались в ситуации, которую можно назвать паутиной репрезентации: мы пойманы в сеть наших собственных ментальных содержаний, не имея возможности вырваться за их пределы, чтобы проверить, соответствуют ли они чему-либо.

Это тупик. И именно из этого тупика вырастут последующие попытки спасти ситуацию – от кантовского «коперниканского переворота», который попытается найти основания для знания в самой структуре познающего разума, до последующего романтического бунта, который снова, уже на ином уровне, попытается прорваться к Нагвалю, к непосредственному, не опосредованному репрезентацией, переживанию бытия. Но пока западный ум блуждал в этом лабиринте, стены между ним и миром становились все толще, а призрак в машине – все более одиноким.

6. Триумф интерпретации: Немецкая классика и Постмодерн

Если Новое время заперло нас в камере-обскуре индивидуального сознания, оставив мучительный вопрос о соответствии наших внутренних репрезентаций внешнему миру, то немецкая классическая философия и последующий за ней постмодерн совершили поистине революционный шаг. Они предложили радикальное решение: перестать мучиться этим вопросом. А зачем? Потому что никакого «внешнего мира» в том смысле, как его понимали наивные реалисты, просто не существует. Реальность не дана нам – она задана. Она не открывается, а конструируется. Не отражается, а ткется из нитей нашего собственного сознания, языка, культуры, власти. Это момент окончательного и тотального триумфа интерпретации, когда Тональ, мир описания, не просто заслоняет собой Нагваль, но и объявляет его несуществующим, сводя всё сущее к бесконечной, самореферентной игре означающих.

Кант: коперниканский переворот как капитуляция перед Тоналем

Иммануил Кант, пробудившийся, по его собственным словам, от «догматического сна» юмовским скептицизмом, совершает свой знаменитый «коперниканский переворот». Если раньше считалось, что наше знание должно сообразовываться с предметами, то теперь Кант предлагает допустить, что предметы должны сообразовываться с нашим познанием.

Этот поворот кажется освобождением. Мы больше не пассивные зеркала, мы – активные судьи, предписывающие природе свои законы. Но цена этой свободы – окончательный отказ от надежды когда-либо познать «вещь-в-себе» (Ding an sich). Кант делит реальность на два несоизмеримых пласта:

1. Мир явлений (феноменов), который структурирован априорными формами чувственности (пространство и время) и категориями рассудка (причина, следствие, субстанция и т.д.). Это и есть наш мир, мир науки и повседневного опыта. По сути, это и есть Тональ в его наиболее изощренной философской формулировке.

2. Мир вещей-в-себе (ноуменов), который принципиально недоступен для познания. Это – Нагваль, объявленный terra incognita, о которой мы не можем знать ровным счетом ничего.

Таким образом, Кант не преодолевает разрыв; он его легитимизирует и возводит в ранг трансцендентальной необходимости. Мы обречены вечно иметь дело лишь с нашими собственными познавательными структурами. Философия из гносеологии (теории познания) превращается в критику познавательных способностей, в бесконечную инвентаризацию инструментов Тоналя. Мы подобны людям, которые, вместо того чтобы смотреть в окно, с величайшим тщанием изучают устройство самих оконных стекол, их искривления, загрязнения и оптические свойства, в конце концов придя к выводу, что видеть что-либо, кроме этих стекол, в принципе невозможно.

Психологически кантовский переворот – это капитуляция эго перед собственными когнитивными ограничениями. Это осознание того, что наше восприятие – не прозрачное окно, а сложнейший фильтр, искажающий реальность в соответствии с собственными, неизменными законами. Это порождает своеобразный «трансцендентальный невроз» – осознание себя вечным узником собственного черепа, но узником, который смирился со своей участью и даже нашел в ней своеобразное величие.

Гегель: Абсолютная Идея как тотальная интерпретация

Георг Вильгельм Фридрих Гегель доводит кантовский проект до его логического – и тоталитарного – завершения. Если Кант оставил за скобками непознаваемую вещь-в-себе, то Гегель объявляет ее существование излишним. Всё, что существует, – это Абсолютная Идея, Мировой Разум (Der Weltgeist), который последовательно разворачивает себя в истории, природе и человеческом духе.