В. Рутлэсс – Ветшающий мир (страница 3)

Андрей прав – каждый из них был открыт этому миру, как дверь покинутого хозяевами жилища. Заходи, кто хочет. Тем более, они не собирались задерживаться долго на одном месте.

Если библией Женьки была… Библия, то библией Андрея считалась «Исповедь» Льва Толстого. Он утверждал, что прочитал ее тридцать два раза.

– Почему именно тридцать два?

– А так получилось.

– Ну значит осталось сделать это еще раз.

– В смысле?

– Я так понимаю, каждое прочтение – это жизнь заново, ты ведь для этого штудировал «Исповедь» столько раз?

– Может быть.

– Тогда прочти в тридцать третий и сравняйся с главным героем человечества, столь любимого Женькой.

– Ты прав, каждый раз я открывал в себе что-то новое, как будто чувствовал себя другим, да и воспринимал текст иначе.

Игорь вспоминал этот диалог с Андреем и рассуждал, смог бы он с таким же терпением пихать в себя Толстого, еще и столько раз. Шопенгауэр и Ницше, Маркиз де Сад и Шпенглер, да кто угодно, но Толстой… Для Игоря он был слишком занудным.

«Если верить Андрею, эта… ладно, назову ее с большой буквы, но только из уважения к приятелю, – Исповедь, перевернула всю его жизнь», – так рассказывал Игорь Наде, когда начал ее знакомить с компанией. И теперь он то и дело предлагал всем заумные цитаты оттуда, как казалось Игорю, чуть ли не в обязательном порядке. Забавно все это выглядело. В качестве основного блюда и на первое подавалась «Исповедь», на десерт – Библия. Попытки Игоря с Надей втиснуть в меню, например, Ницше, были не всегда удачными. Но ребята не особо огорчались. Авторитет Андрея неоспорим, к Женьке относились снисходительно. Каждый в группе занял свою нишу, Игорю было комфортно, в ней он чувствовал себя значительней, чем в одиночку. Вот если бы Андрей пореже цитировал своего Льва: «…жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать…» – ну и что-то там еще в этом роде. Что здесь такого, что должно изменить нутро? Андрей говорил, что его нутро преобразилось. «Каждому заходит то, что по его душе». Это все, что он сказал Андрею. Ну, а цитаты, которые товарищ знал почти наизусть, вызывали у них с Надей скорее скепсис, чем благоговение, каковое лезло из Андрея. Его он преподносил как повод прочитать «Исповедь» и побороться с ним в почитании мастера. Только получалось наоборот: слова Андрея про первое знакомство с текстом им с Надей были смешны. Ну, типа перевернуло. Ладно бы дело ограничивалось цитированием. И почему люди считают своей главной задачей убедить других согласиться с ними во что бы то ни стало? Пришлось сказать другу в глаза, чтобы брал пример со спортсмена.

Все же книга напугала Игоря, хотя он не признался в этом никому. На вопрос Андрея: «Что скажешь?» – отшутился, что выбирает второй путь. Это мысль из произведения, чтобы не подумали, будто парень пренебрег чтением. Конечно, больше всего он хотел подыграть Андрею.

– С каких пор ты стал эпикурейцем? – усомнился Андрей. Игорь пожал плечами, но про себя согласился: если по-честному, то ему по душе четвертый – путь слабости. Потому что с момента прочтения книги не было ни одного дня, чтобы он не переставал рассуждать о неизбежности смерти. Как будто влез в шкуру Толстого и теперь только и думал, что проживет жизнь бессмысленно, без понимания, можно ли это изменить. А от такого осознания страх неминуемости кончины был еще ужаснее. Теперь каждый день перед молодым человеком представали картины, одна «краше» другой: вот он в золоченом гробу или в простом, обитом черно-красным ситцем; а вот во фраке с бабочкой и в черной сорочке с белым галстуком; или же в костюме, в камуфляже цвета хаки. Словом, он воображал себя, особенно перед сном, на смертном одре в разных вариациях. Игоря охватывал ужас не только от предстоящего умирания, но и от полного осознания факта своей никчемности, ненужности, бессмысленности прожитых лет.

– Андрей, а вот как ты представляешь жизнь после того, как тебя не станет?

– Никак.

– Ну, все-таки, что случится, когда тебя не будет? Или меня.

– Как сказать. Если немного напрячься, можно предположить: ничего не изменится. Женя продолжит доставать Надю, а она…

– …ага, она так же будет спорить с ним с упрямством капризной девчонки, но уже без моей поддержки…

– Без твоей? – Андрей вдруг посмотрел на Игоря более внимательно.

– Да, без моей. Я пытаюсь представить жизнь без меня.

– Такая простая штука – жизнь без меня. Ваша жизнь. Вы несетесь по ней вперед, а меня в будущем нет. Ищите смыслы и стремитесь к их достижению, а я в этом не участвую. Встречаете на пути кого-то, вступаете в разговоры или молчите, мочитесь и извергаете из себя килограммы дерьма, останавливаетесь, начинаете движение снова и не замечаете, что меня рядом нет. Только изредка вспоминаете, что вас стало на одного меньше. Вы ведь не будете помнить обо мне каждую минуту? Жизнь – она такая, просто идет дальше. И ничего не изменится, когда не станет меня – согласен?

– Зачем я это говорю Андрею? – рассуждал Игорь. – Ведь ясно же, что после такой беседы он, да и все остальные, посмотрят на меня совсем иначе. Я бы и сам глядел также. Короче, понимаю, что произвожу иногда впечатление странного типа, но поделать с собой ничего не могу. Что-то щелкнуло у меня внутри, и теперь лучшие психологи не смогут вытравить оттуда неотступный страх смерти. А вместе с ним осознание полной бессмысленности своего существования. Все из-за небольшой, но, как оказалось, страшной книжки. Это при том, что у Андрея я видел совсем другой расклад. Он сказал, что после ее прочтения обрел настоящий смысл жизни. Звучало высокопарно, но я поверил. В отличие от меня, Андрей имел на этот счет вполне конкретные планы. Он и раньше был уверен в себе, а я лишь пытался дотянуться до его понимания жизни. Брел ли я по ней будто слепец? Развеяла ли эта книжка тьму передо мной? Я не хотел о таком спрашивать Андрея, был уверен, что на эти вопросы, в отличие от меня, он ответит утвердительно…

Женька

А они не так просты, как кажутся. Одной Библией их не пронять, думал Женя, когда в очередной раз попытался сразить умную парочку. Да уж, цинизма им не добавляй, своего хватает с избытком.

Женя долго ждал лета. Он устал от предэкзаменационной суеты, от зубрежки, от самих экзаменов. Устал от учебы. Он знал, что никогда не будет работать по специальности, записанной в дипломе. Считал себя свободным глашатаем истины, которая в зашифрованном виде содержится в Библии. Друзья называют его миссионером, добавляя едкое словцо. Он не против, но это примечание все обесценивает. Он слишком серьезно относится к Священному Писанию. А вот, например, Игорь с Надеждой – излишне поверхностные. Нахватались цитат из классиков. И что у них между собой? Странная парочка. Надю он знает еще с абитуры. Поступали на один факультет. Девушка недоверчиво отнеслась к его кандидатуре. «У тебя не хватает баллов», – прозвучало из ее уст как «у тебя нет шансов». Ерунда, ответил он, у меня разряд по бодибилдингу, а в этом универе пауэрлифтинг в почете.

Где-то в конце второго курса он заманил в спортзал Андрея. «Тебе надо подкачаться», – убеждал Женя. Андрей был слишком тощ. Даже не худ, а именно тощ. Но бабам нравился. Женя ему даже завидовал. Вот бы, как Андрей, одним только взглядом уводить с собой самую красивую девчонку на вечеринке. Ну и взгляд – пронизывающий насквозь, прожигающий внутренности!

Женька, конечно, знал про увлечение Андрея, но относился к нему скорее как к своеобразному хобби товарища. Ведь не может, в самом деле «Исповедь» заменить Библию? Никак нет. Он с удивлением отметил, что парочка на его стороне.

– Андрей, а тебе не кажется, что ты пытаешься создать секту?

– О чем ты, Женя? – Андрей сделал вид, что не понял.

– Ты же сам сказал, что у нас команда. Не делай из нее секту толстовцев. Тем более, у Толстого были терки с попами. Святого Писания из Исповеди не получится.

– Ну, допустим, попы здесь ни при чем, это во-первых. А во-вторых, если у нас команда, то давай спросим всех, – Андрей не хотел сдавать позиции. Женька понял, что к статусу неформального лидера товарищ желал присовокупить и звание убежденного толстовца, за которым должны следовать все.

– Андрей, оставь. Ты слишком серьезен. Женька шутит насчет секты, – неожиданно поддержал друга Игорь, – хотя…

Игорь повернулся к Наде:

– А как ты? Вот, например, «жить или умереть, умереть или жить» – что вначале? А как насчет этого: «живя, умирать, а умирая, продолжать цепляться за жизнь»?

Женька посмотрел на Надю, с любопытством ожидая ее реакции на издевку, а потом на Андрея – «однако, невозмутим».

– Обыкновенная чушь, – предсказуемо фыркнула Надя. – Идея категорического императива сильнее, чем рассуждения о смысле или бессмысленности жизни. Даже такого маститого как Толстой. Умение приготовить борщ гораздо важнее всех этих рассуждений. Ну, это так, к слову.

Женька с радостью подхватил:

– У женского пола осмысление сущего редко доходит дальше создания семьи. Рождение и воспитание детей главнее. Даже у таких, как наша Надя.

– Вообще-то, мое личное нежелание иметь потомство не отменяет необходимость размножения в принципе. Я не против, почему бы нет. Но, чур, без меня.