В. Ильин – Россия и Запад. Борьба миров. Actio popularis (страница 3)
Вникнем в суждения
– Н. Гоголь: «Европа придет к нам… за покупкой мудрости»[14];
– Ф. Достоевский: русский народ «один способен и призван всех воскресить своей истиной»;
– М. Погодин: «не в наших ли руках политическая судьба Европы и, следственно, мира, если только мы захотим решить ее?»[15];
– Н. Бердяев: «…славянская раса во главе с Россией призывается к определяющей роли в жизни человечества»[16];
– С. Булгаков: Россия «призвана духовно вести за собой европейские народы».
Итак, славянофильство кристаллизовалось как рефлективный ответ на обидную культурологическую предвзятость уверовавших в справедливость ортоидной схемы исторического развития под эгидой европеизма. Помимо патриотичности славянофильство зиждется на заявлении автономичности. Продуктивность первой очевидна, продуктивность второй сомнительна. Суть в том, что противопоставление России Европе в качестве державной сверхцели выстраивается на одинаково неудачном утрировании культурно-цивилизационных признаков. Примем во внимание
1. Христианство Руси достается от Византии, Европе от Рима.
2. Письменная культура пришла на Русь от греков, в Европу от римлян.
3. Точкой роста гражданственности на Руси оказывается община, в Европе лицо.
4. Державное тело Европы в ходе колонизации оформлялось через завоевание, на Руси через союзничество.
Однако на интенции уважительного отношения к национальным корням проводится интенция цивилизационной отъединенности отечества. Самостийным составом последней выступают
– цезарепапизм – секулярная автократическая религия, предполагающая обожествление царской власти: «название государя земной бог, хотя и не вошло в титул», но «допускается как толкование власти царской»[17]; «одна вечная неизменная стихия – царь», «одно начало всей народной жизни – святая любовь к царю» (Надеждин). («Самодержец» – перевод византийского императорского титула autocrator – самостоятельный государь, не подчиненный никакой внешней власти. В точном смысле слова самодержавная организация правления как полный формальный и формульный властный абсолютизм сложилась с Петра I. В Ст. 20 принятого им Артикула Воинского утверждается: «… Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен; но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять». Доктринальное обоснование необходимости абсолютизма в России провел Феофан Прокопович);
– несвобода – гражданский сервилизм: «русский народ специально не создан для свободы»[18]; безынициативность – на эту черту гласных (выборных) от крестьян в собраниях указывал Кошелев;
– неполитическая общность – мир как «хоровое начало», коллективизм как олицетворение общинной совести, социальная организация, держащаяся на нравственных узах. Со штампом патриархально-патримониального строя России «без Конституции» активно полемизировал Кавелин, усматривавший специфику национальной истории в том, что она есть именно государственная история (история не народа, но государства!)[19] (ср.: Тютчев: в России защищается «великий принцип власти»; власть у нас – онтологическая субстанция, а не ролевая гражданская функция). В отличие от стагнирующего Востока мы развиваемся, но локомотивом движения (в отличие от Европы) у нас выступает правительство (не община, как предвзято полагали славянофилы);
– искательная духовность с соборной внутренней правдой, силой морального мнения. Как декларировал К. С. Аксаков, «неограниченная власть – царю, полная свобода духа и жизни – народу, свобода действия и закона – царю, свобода мнения и слова – народу»[20]. Разнесение власти и свободы по разным социальным нишам, однако, казалось неправомерным уже во времена славянофилов. На эмпирический факт перерождения власти они сами же и указывали. «Откуда происходит внутренний разврат, взяточничество, грабительство и ложь, переполняющие Россию? <…> Все зло от угнетательной системы нашего правительства, оттого, что правительство вмешалось в нравственную жизнь народа и перешло, таким образом в душевредный деспотизм»[21]; «…Русская земля стала как бы завоеванною, а государство – завоевателем. Русский монарх получил значение деспота, а свободно-подданный народ – значение раба-невольника»[22].
Подчеркнем неадекватность славянофильского перехода на параллельный цивилизационный фарватер. Одно дело – культурная самобытность, иное – цивилизационная. Повторим исходную мысль: апология национально-исторической культуры оправдана. И в этом добропорядочном деле со славянофилами солидаризировались западники. У того же Белинского находим: «один из величайших умственных успехов нашего времени в том состоит, что мы, наконец, поняли, что у России была своя история, нисколько не похожая на историю ни одного европейского государства, и что ее должно изучать и о ней должно судить на основании ее же самой, а не на основании ничего не имеющих с ней общего европейских народов»[23].
Между тем за пределами национально-культурного подхода понятие самобытности никакого распространения получить не способно. Технологии воспроизводства жизни, вершения истории, пролонгации существования по большей части стандартны, инвариантны, типологичны, что и передается представлением их цивилизационной идентичности. Есть общечеловеческие универсальные знания и не может быть этнического «живого знания», о чем учили славянофилы. Есть гражданское состояние народа с соответственными гарантиями, и не может быть этнической крестьянской общины, где «рабство есть свобода», о чем также они учили. (Вообще же круговая порука – гражданский анахронизм – рычаг обеспечения повинностей при общинном владении землей, т. е. элемент группового рабства).
Механизм цивилизации космополитичен, надэтничен, выказывает плодотворность результативностью. Верно, Россия представляет собой «целый мир». Но для чего добавлять к нему погодинское «самодовольный», «абсолютный». В цивилизационном плане подобные эпитеты бессмысленны. Независимость – да, самодостаточность – да, суверенность – да. Но не того более. Какое цивилизационное значение имеет насаждение стереотипов нации-семьи (славянофилы), общины – зародыша будущих социальных укладов (западники). Дремучая романтическая утопия…
Объединяться надо не в направлении культурной мифологизации, а в направлении цивилизационной демифологизации с критикой царизма, крепостничества, бюрократизма, полицеизма, достижением гражданских свобод, расширением вовлечения, участия.
Магистрали человечества намечаются здоровой прагматикой, а не отрешенными исканиями. Скажем: внутренняя свобода дается демократией, чем инициируется историческая миссия народов. На этом фоне странно тщиться занять передовые позиции в мире философской проповедью народного платьепоклонства. Вспомним Герцена (письмо Александру II): «На своей больничной койке Европа … указывает как на единый путь спасения именно на те элементы, которые сильно и глубоко лежат в нашем народном характере…»
Кстати, о последнем. Достоевский видел спасение страны в одворянивании мужика – вознесении его до дворянской осложненности. Толстой ратовал за прямо противоположный процесс – омужичивание высшего класса, опрощение. Леонтьев и вовсе разочаровался в народе, представлявшемся ему неграмотным, забитым, пьяным[24].
Что в итоге? Недоумение – какой мерой мерить справедливость утверждений «в народе разум», «крестьянская община судьбоносна». Культурный пафос славянофильства ясен. Не ясен макросоциологический, цивилизационный его смысл. Идея богоизбранности России трансформирует культурологический христианский комплекс в политический «зоологический патриотизм», «делающий из нации предмет идолослужения»[25] и инспирирующий авантюры типа
– войны за оттоманское наследство;
– отрицания за Западом всяких прав быть христианским миром[26].
Богоносец народ-агрессор … Не лучше ли расстаться со «сфабрикованной народностью» и озаботиться «присоединением к человечеству» (Чаадаев). На каких условиях?
1.2. Российский цивилизационный строй
Нельзя не признать: на оформление российской цивилизации оказал влияние блок вполне объективных причин.
1. Геоклиматический фактор. Россия – страна, отправляющая хозяйственные процессы в неблагоприятных природных условиях. Во-первых, сельскохозяйственный сезон в России – 4–6, тогда как в иных странах 8-10 месяцев. Во-вторых, по справедливой мысли П. Н. Першина, в России необычайно сильна амплитуда колебаний параметров естественной среды, вызывающая удручающее обстоятельство: вкладываемый труд не дает ожидаемого результата[27].
Анализируя статистические данные об урожаях по 500 уездам Европейской России (с 1891 по 1915 г.), автор выводит: уровень колебаний чисел максимума и минимума урожайности с единицы пашни за этот период составляет 2,014. По отдельным губерниям разброс более велик: в Самарской – 7,303; в Воронежской – 7,053; в Казанской – 5,667; в Симбирской – 6,246; в Пензенской – 4,503; в Херсонской – 3,47. Колеблемость урожайности, утверждает Г. А. Гольц, – «нельзя оторвать от ее абсолютного уровня, ибо при высоком уровне урожайности колеблемость ее уже не так страшна для пропитания, увеличивается товарная функция. В этом отношении в близких природных условиях находится Канада и колеблемость урожайности в ней такая же, как и в России, но абсолютный уровень урожайности больше там в 1,6 раза при значительно меньшем населении. В других странах абсолютная урожайность также больше, чем в России: Франция – в 1,5; США – в 2; Германия – в 3,9; Великобритания – в 4 раза. Уровень колеблемости урожайности в этих странах достаточно близок и находится в диапазоне 1,36-1,44»[28]. Высокая негарантированность хозяйствования исторически осложнялась: а) 30-летней периодичностью выгорания деревянных построек по стране; б) систематическим голоданием населения в европейской части. Если за критическую точку принять суточную норму в 500 г пищевых веществ на душу населения, то меньше нормы получало в 1891 г. – 25,7 %; в 1898 г. – 9,7; в 1901 г. – 6,6; в 1906 г. – 17,3; в 1911 г. – 14,9; в 1915 г. – 8,3 %. Иначе говоря, за эти 25 лет в среднем голодало 5 % населения.